Цикл «Диалоги музыкантов» — это всегда разговор без спешки, без штампов и поверхностных ответов. Композитор Рашид Калимуллин встречается с теми, кто составляет славу и гордость отечественной музыки, чтобы поговорить о культуре, о профессии, о человеке в искусстве и о том, как оставаться собой в любые времена.
Сегодняшний гость — Максим Исаакович Дунаевский. Имя, которое не нуждается в представлении. Композитор, дирижёр, руководитель, автор музыки к десяткам культовых фильмов и спектаклей, человек, чьи мелодии знает вся страна. Наследник великой фамилии, но при этом — абсолютно самостоятельный музыкант, сумевший сказать своё слово в музыке. Он прошёл путь от московских консерваторских аудиторий до мировых сцен, пережил взлёты, падения, эмиграцию и триумфальное возвращение. И сегодня, в свой 81 год, он остаётся таким же живым, ироничным и бескомпромиссным, каким был в молодости.
Цитата от Максима Дунаевского:
«Пока энергия есть — будут дела. Энергия кончится — уже ничего не сделаешь… Что ни делай, а песню победить нельзя».
Цитата Рашида Калимуллина:
«Такие люди, как вы, — это не просто композиторы. Это маяки, по которым ориентируется целое поколение».
Композиторы Рашид Калимуллин и Максим Дунаевский. Июнь 2026
О юности, свободе и родительской мудрости
Рашид Калимуллин: Максим Исаакович, вы — один из самых известных композиторов нашей страны. Вы дирижёр, руководитель, уже состоявшийся человек. Но когда вам было 18–20 лет, когда жизнь только начиналась и впереди были десятки дорог — спорт, наука, что угодно, — вы задумывались о том, что станете популярным и займёте высокое положение? Или музыка была просто естественным выбором?
Максим Дунаевский: Если честно, ничего. Вот только с высоты сегодняшних своих лет, восьмидесяти одного года, можно сказать точно: об этом думать не стоит. Никому. Но я это делал не потому, что был какой-то постулат «не надо думать — тогда всё будет». Нет, просто я жил полноценной жизнью. И очень здорово, что родители никогда на меня не давили. Всегда считали, что всё идёт своим чередом, как идёт, так и идёт. Папа, увидев мои не очень серьёзные старания за пианино, сказал маме: «Зачем его мучить?» Мне было тогда пять лет. Пусть с мальчишками в футбол играет!
Рашид Калимуллин: Значит, детство было по-настоящему свободным?
Максим Дунаевский: Да. И вот за это я родителям очень благодарен. Я начал заниматься музыкой по-настоящему тогда, когда сам захотел.
Рашид Калимуллин: То есть когда вам стало уже интересно?
Максим Дунаевский: Конечно, пришлось поработать, потому что в десятилетнем возрасте поздно начинать. Хотя начал я раньше, но это были такие непостоянные занятия. А вот уже в 10 лет я уже захотел осознанно. И, конечно, пришлось преодолевать некоторые преграды из-за того, что в детстве не было прилежных занятий.
Консерваторская школа и великие учителя
Максим Дунаевский: Я закончил музыкальную школу, потом училище, потом консерваторию. И всегда очень важно, кто рядом с тобой. Рядом со мной были люди, которые хотели стать и стали знаменитыми. Это тот же Михаил Юровский — мой большой друг по жизни и учёбе, чрезвычайно вдумчивый и действительно по-настоящему хотевший стать большим музыкантом. И он им стал. Мало того, ещё и родил талантливых детей.
Рашид Калимуллин: Обучил их, и они продолжили династию.
Максим Дунаевский: Рядом были знаменитые Марк Минков, Георгий Пелецис, Толибхон Шахиди. И эти люди шли к чему-то. И несомненно, в такой компании надо было что-то думать.
Рашид Калимуллин: Соответствовать, тянуться. А конкуренция была?
Максим Дунаевский: Да, и просто-напросто даже конкурировать. Дети же всегда конкурировали. Мы дружили и конкурировали в консерватории. Кто лучше что-то напишет — друг другу показывали. Но чтобы в голове было, что ты займёшь какой-то пост, — не дай бог. Я всячески избегал. Поскольку Советский Союз не внушал доверия постами. Скажем так, я не был либеральных взглядов, тогда мало кто был таких взглядов. Мой отец, несмотря на то, что он занимал какие-то должности, тоже не особо стремился к этому. Поэтому некая свобода существовала в моей жизни, и мне никогда не хотелось стать ни секретарём Союза, ни депутатом Верховного Совета. Хотя меня всегда выбирали — комсоргом, старшиной, членом комитета комсомола консерватории. Но любое дело я проваливал. Просто ничего не делал.
Рашид Калимуллин: Хотелось просто творить?
Максим Дунаевский: Мне было неинтересно. Конечно, хотелось заниматься своим делом, творчеством. Поэтому, отвечая прямо на ваш вопрос, — не задумывался.
Рашид Калимуллин: Вы учились в консерватории как композитор, у вас очень известные учителя. С кем вам было интересно заниматься?
Максим Дунаевский: Мне жутко повезло. Всем повезло, кто в это время учился в консерватории, — до и после. Был период, когда там преподавали личности. Дмитрий Кабалевский, Родион Щедрин — молодой ещё, Андрей Эшпай, у которого я тоже учился. Когда завкафедрой были такие люди, как Альберт Леман. Ты проходишь по коридору и здороваешься с портретами. Ты эти портреты видел везде. Вот это было здорово.
Когда сейчас говорят: «Мы учимся по системе Холопова», — я говорю: «Замечательно». А я у него самого учился. Там и Альфред Шнитке преподавал. Мы 15 минут занимались чтением партитур, а потом — разговорами. Потому что он был потрясающий человек, настоящий учёный, теоретик, замечательный композитор. И это очень много дало мне.
Потом Кабалевский ушёл в академический отпуск, я перешёл в класс Андрея Эшпая. Он рассматривал творчество значительно шире. Если Кабалевскому нельзя было показывать опыты в театральной музыке или песнях — только академическое, не дай бог в джазе, три раза перекрестившись, — то Эшпай, сам будучи композитором во всех жанрах, это приветствовал. Говорил: «Несите всё, что у вас есть». И это было здорово.
Потом Эшпай вместе с Щедриным ушли в знак протеста — были гонения на современную музыку. Они не были авангардистами, а Шнитке как раз был в этой категории, но им всем пришлось уйти. К сожалению, я у Эшпая не доучился, заканчивал уже у Тихона Николаевича Хренникова — что тоже замечательно. Инструментовку проходил у Николая Петровича Ракова. Поэтому я счастливый человек, взял из консерватории всё, что можно было взять.
О театре, счастливом случае и «университетах» за пультом
Рашид Калимуллин: А как вы пришли в театральную музыку? Ведь это отдельная история?
Максим Дунаевский: Это замечательный ход был. Это опять всё, как я говорю: всегда очень много в нашей жизни случая. Судьба должна играть. Когда студенты меня спрашивают: «А какова формула успеха?» — я говорю: «Да, конечно, к нему надо идти, но должен быть счастливый случай».
Рашид Калимуллин: Как у вашего отца — встреча с Утёсовым, с Александровым…
Максим Дунаевский: Вот именно. Исаак Дунаевский сначала встретил Утёсова. Потом Григорий Александров, который приехал из Америки, наполненный идеями музыкальных фильмов, встречается с Утёсовым. А Утёсов притащил Дунаевского. Это и есть стечение обстоятельств!
Сталин заказал этот фильм — «Весёлые ребята». Образовался круг талантливых людей и для них началась другая жизнь. Должно быть что-то такое. И в моей жизни тоже случилось.
Рашид Калимуллин: Встреча с Марком Розовским?
Максим Дунаевский: Да, с Марком Розовским и с Юрием Ряшенцевым. Слава Богу, оба живы-здоровы. Одному скоро девяносто, другому девяносто пять — и все в поте лица, в работе. Не просто сидят и отсиживают период, который отмерил Бог. В работе все. Мы с Ряшенцевым в прошлом году выпустили премьеру, сейчас опять работаем. У Розовского в театре идёт четыре моих спектакля. Вот как-то это всё получается. Но я вам скажу: тогда, в то время, было непонятно. Мне 18 лет. Что, куда, чего? И меня кто-то приглашает в театр, который был чрезвычайно популярен у молодёжи.
Рашид Калимуллин: В Театр у Никитских Ворот Марка Розовского?
Максим Дунаевский: Да. Это был студенческий театр, который имел странное название — «Эстрадная студия МГУ “Наш дом”». Хотя к эстраде он не имел никакого отношения. Это был великолепный театр. Видимо, для того чтобы не путать с ещё одним студенческим театром, который возглавлял Марк Захаров. И тот, и другой были очень популярны, но театр Розовского был невероятно популярен — толпы людей, билетов не достать. И я пошёл и обалдел от смелости, от потрясающей живости того, что происходило.
И вдруг мой соратник по училищу Паша Слободкин — будущий руководитель «Весёлых ребят» — говорит: «Слушай, я тут музыкальным руководителем работаю в театре». И назвал мне этот театр. Я чуть не сошёл с ума. Он говорит: «У меня другие планы, и я хочу порекомендовать тебя вместо себя музыкальным руководителем этой студии».
Рашид Калимуллин:И вы согласились? В 18 лет — и сразу музыкальный руководитель?
Максим Дунаевский: А куда деваться? Я пришёл, меня познакомили, и я там осел. Вот это были мои университеты. Я впервые услышал спиной своего зрителя. Сидишь за пультом, спиной к залу, и слышишь реакцию зала. Это очень важно.
Рашид Калимуллин: Да, очень важно. Вообще театры сами по себе очень нестандартны. Я был на одном из последних его юбилеев. Меня пригласил Юрий Назаров — в ту пору председатель Союза дизайнеров России — и говорит: «Слушай, если от тебя будет поздравление, было бы здорово». Я подумал и решил сыграть на конгах. То есть не просто там цветы и «я вас поздравляю». Он: «О, обалдел!» Потом я ещё на диджериду поиграл. Нестандартное решение, да?
Народный артист России, композитор Максим Дунаевский. Июнь 2026
Америка, девяностые и универсальный язык музыки
Рашид Калимуллин: Всё складывалось так хорошо, учёба, признание… Но почему тогда вы уехали в Америку? Что произошло?
Максим Дунаевский: Америка, девяностые годы. Всё очень просто на самом деле.
Восьмидесятые годы — это мой рассвет, так сказать. Всё: кино, театры, музыка, исполнение — всё шло и шло очень хорошо. Начался подъём. А потом в девяностые годы взяли и всё зачеркнули. Я их ненавижу в этом смысле совершенно. Просто перестал звонить телефон. Потому что кино начали снимать все, кому не лень, спектакли в театрах ставить тоже.
Бывшие осветители стали режиссёрами. Бывшие там басисты стали композиторами, и так далее. Басист тоже может быть хорошим композитором. Я ничего не говорю. Но я, так сказать, в данном случае говорю просто это из, так сказать, ну, просто для красного словца. Все стали композиторами, все стали поэтами, драматургами. Всё, мир просто обвалился. Для профессионалов. Не только для меня, для многих. Очень многие испытывали совершенно огромные трудности, и ментальные, и другие. И я решил… А я никогда не ждал ничего вот в своей жизни, я делал крутой поворот. Вот я его сделал. Раз — и сделал.
Девяностые годы… При всех огромных минусах, которые я испытал, у них был один большой плюс, заложенный Горбачёвым, с которым я был хорошо знаком. Это была свобода. Ты мог перемещаться в пространстве. Что я и делал. Я жил в Америке, но иногда приезжал в страну.
Рашид Калимуллин: То есть это не был разрыв, как у многих? Вы не сжигали мосты?
Максим Дунаевский: Не было запрещено, как это случилось в семидесятых — начале восьмидесятых, когда люди уезжали навсегда, обрезая себе все пути. Был ли я счастлив? Не могу сказать, что был счастлив, хотя работа всегда находилась. Я поработал и в кино, мы делали шоу с ребятами, у нас была своя студия вместе с моим замечательным помощником и аранжировщиком. Записывали артистов и из России, и американских музыкантов.
Рашид Калимуллин: А для кого в основном работали — для России или для Америки?
Максим Дунаевский: В основном, всё равно на Россию-матушку. Хотя на Америку тоже работали.
Рашид Калимуллин: В каком городе жили?
Максим Дунаевский: В Лос-Анджелесе. Но знаете, что я понял? Находясь в другой стране, писать только для диаспоры и что-то делать в замкнутом кругу — это неправильный ход. Нужно делать там, где есть работа, где предлагают. Язык, конечно, серьёзная помеха, но постепенно всё налаживалось.
Рашид Калимуллин: Вам тогда было около 47 лет — возраст, когда язык уже даётся непросто. Но, наверное, спасало то, что ваш главный язык — музыка. Она универсальна и не требует перевода.
Максим Дунаевский: Вот именно. И нет, очень много интересного было, очень много.
О режиссёрах, доверии и рождение хитов
Рашид Калимуллин: Значит, определённые рамки вам не нравились. А что вам нравилось в творческой работе вашей? Особенно работая в России, вы ставили условия или вам ставили?
Максим Дунаевский: Условий? Да нет, условий никаких, собственно, не было. Вот тебе сценарий. Я приводил, как правило, своих поэтов, и они нравились, потому что поэты были большие. Леонид Дербенёв, Юрий Ряшенцев, Наум Олев. Это были поэты настоящие и возражений не было. Если это музыкальная картина. А если не музыкальная — ну что ж, я писал то, что считаю нужным.
Рашид Калимуллин: Без оглядки на режиссёра?
Максим Дунаевский: Я никогда не забуду, как большой режиссёр, недавно, к сожалению, ушедший из жизни, Александр Митта. Мы с ним работали над двумя фильмами. Он работал со Шнитке, и наша встреча произошла интересно. Он позвонил, сказал: «Шнитке, к сожалению, умер. Я предлагаю поработать с тобой». Это была очень серьёзная заявка. Я должен был оправдать доверие. Я очень старался, писал музыку, всё. И потом мы встретились в студии, я показываю ему музыку. Смотрю — он засыпает. Я говорю: «Саш, ты чего?» — «Устал, много снимаю, монтирую». — «А чего ты от меня хочешь? Я хочу, чтобы ты мне что-то подсказал». А он: «Ничего я тебе говорить не буду. Ты композитор. Ты знаешь лучше меня, что делать». Вот это гениально. И оба государственную премию получили за этот фильм.
Рашид Калимуллин: Самый популярный, конечно, «Три мушкетёра». Но есть и «В поисках капитана Гранта»…
Максим Дунаевский: Фильм «В поисках капитана Гранта» был полностью создан на материале музыки моего отца, созданной к фильму «Дети капитана Гранта». Я сам это предложил режиссёру, понимая, что он не примет от меня другой музыки, у него в голове будет вертеться именно эта тема. И я ему предложил — давайте сделаем «В поисках капитана Гранта» на этой основе.
Рашид Калимуллин: А «Три мушкетёра»?
Максим Дунаевский: Фильм «Д’Артаньян и три мушкетёра» — это считается моё рождение. И опять повезло, я встретил режиссёра, который дал мне свободу. Это очень важно — не давить. Когда на тебя не давят, ты используешь всё, что можешь, и выдаёшь максимально. Таким и был Леонид Квинихидзе — мы с ним сделали «Мэри Поппинс», «Белые ночи». С Георгием Хилькевичем сделали пять, по-моему, картин. И с другими режиссёрами тоже. Вот такие режиссёры дают тебе возможность проявить себя. Поэтому фильмы становятся известными.
А нынче этого нет. Командуют продюсеры, режиссёры, они хотят, чтобы ты сделал так, как им сказали. Дают референс — «сделай, как там». Чей-то чужой саунд. Сделай так же.
Я, живя в Америке, много объяснял режиссёрам: вот эта формула — не очень хорошая. Вы сами снимаете по формуле и мне хотите навязать. Не получится. Интересное получается там, где они ломаются. Не полностью, но хотя бы частично. Поэтому мне тут тоже повезло — режиссёры были освобождены от этой программы.
Мелодизм как Божий дар и выборе пути
Рашид Калимуллин: Вы обучались в консерватории, постигали академическую школу. У вас есть фортепианные концерты и другие серьёзные сочинения. Но потом ушли в театральную и киномузыку. Не было желания совмещать, идти параллельно?
Максим Дунаевский: Параллельно есть и будет. Вот в сентябре, к 160-летию консерватории, исполнят мою кантату — одиннадцать минут. Случается. Но почему я сделал такой выбор? Он был полуосознанным. Потому что Бог одарил меня —как потом выяснилось — мелодизмом. Что дано далеко не каждому. А современная музыка, современные техники не требовали ярких тем, ярких мелодий. Там нужно было быть системным человеком.
Я часто убеждаю своих студентов: если Бог одарил чем-то одним — используйте это. Не надо залезать в чужой огород. Мне казалось, что я лезу в чужой — и было неуютно. Но запомнилась фраза Тихона Николаевича Хренникова, когда я писал диплом. Он говорит: «Вот ты начал красивый момент! А чего потом испугался, ушёл куда-то? Спрятался?» Я говорю: «Ну, как бы это пошло». Он: «Ты себя считаешь пошлым человеком?» — «Нет». — «Тогда пошлости не будет. А почему ты боишься демократичности? Почему ты боишься, что это может кому-то понравиться? Это что за испуг такой? Кто в тебе такое воспитал?»
Вот это на меня серьёзно подействовало. Он же сам писал всё — от симфоний и опер до потрясающих песен, которые пел весь народ. И это мне запомнилось. Я всё больше углублялся в мелодию и понимал, что это нравится людям. Что они ещё не ушли от мелодии — как их ни пытаются увести.
Вот Владимир Мартынов, мой однокурсник, стал минималистом — у него не было дара, мелодизма, но он пошёл другим путём и стал известным. Георгий Пелецис стал тоже известным композитором, кстати, абсолютным романтиком. Как Сильвестров в своё время наплевал на всё и сказал: «Я хочу писать в стиле XIX века, и вы меня не остановите». Тоже стал известным. Сейчас постмодернизм — пиши как хочешь.
Рашид Калимуллин: Когда Кшиштофа Пендерецкого спросили: «Вы предали современную музыку?» — он ответил: «Не я предал, а она меня предала». Вот те композиторы, которые умеют писать классные мелодии, которые запоминает и любит народ, — это наверняка Божий дар. Этому нельзя научить. Можно обучить технологиям в композиторском творчестве, а писать такие мелодии, как у Исаака Дунаевского и Максима Дунаевского, — это выше технологии.
В советские годы — от военных до восьмидесятых — что ни композитор в театральной музыке, особенно в кино, — шедевры.
Максим Дунаевский: Причём в совершенно разных стилях! Не то чтобы один «советский стиль».
Рашид Калимуллин: Абсолютно. Нестандарт. Вот это здорово. Вы сейчас преподаёте в консерватории? Что стараетесь передать?
Максим Дунаевский: Я пошёл, как правильно сказал мой отец. В письме я у него это прочитал. Он говорил, что ненавидит педагогику, считает это скучной, ужасной работой, без которой, конечно, обойтись невозможно. Но он считает, что преподавание должно появиться в последней четверти жизни человека, когда есть что дать. У меня так и получилось. Я тоже, как и он, думал: «Что за скучище — сидеть со студентами?» А потом захотелось передавать знания и опыт.
Рашид Калимуллин: Это очень важно. Не всякий может, даже если очень хочет. Будущее поколение — это то, в каком направлении будет двигаться российская музыка? Это зависит от таких педагогов, как вы.
Максим Дунаевский: Саша Чайковский хорошо сказал [Александр Владимирович Чайковский — российский композитор, пианист, педагог, заслуженный деятель искусств РФ, профессор, заведующий кафедрой композиции Московской консерватории — Прим.ред]. Мы сидели в кафе после экзамена, он говорил жене: «Только что закончился экзамен, мы сидим с Максимом Дунаевским. Он у нас первый год преподаёт — и, кажется, у него неплохо получается».
Рашид Калимуллин: Вы практически одногодки с Александром Чайковским. При Тихоне Хренникове он за молодёжь отвечал.
Максим Дунаевский: Он всегда шёл на посты. А теперь мне он говорит: «Слушай, это невозможно. Я столько всего нахватал, надо от этого отделаться. Всё, хватит». А я сейчас и преподаю, и пишу, и вот уже 11 лет в Московской областной филармонии.
О филармонии, просветительстве и Моцарте
Рашид Калимуллин: Работа в филармонии— она ведь очень важна.
Максим Дунаевский: Мне захотелось. Мне предложили — и это опять совпало с моим желанием. Есть такое правило: человек творчества обязательно должен творить, просвещать и образовывать. Я все три охватил. Это не случайно — везде возникало желание.
Рашид Калимуллин: Есть связь между всем этим?
Максим Дунаевский: Филармония — несомненно, просветительская деятельность. Я пришёл, когда там было много эстрады. Я практически всю её ликвидировал. Эстрада, рок — это, я думаю, не филармоническое дело. Мне говорили: «Не прорвёмся, на нас ходить не будут». Я отвечал: «Первое время, может, не будут». А потом народ стал ходить, заполнять залы. И мы стали зарабатывать деньги, представьте себе, академической музыкой.
У нас большой фестиваль — уже девятый год — под открытым небом в Новоиерусалимском монастыре.
Рашид Калимуллин: Да-да, я был на концертах в прошлом году, не стал вас беспокоить — вы были заняты оргработой. А я сидел, получал удовольствие. И оркестр — вот вы говорили о Юровских. Дмитрий Юровский — младший, да? Руководит. А какова была цель, когда всё создавалось? Чтобы российская музыка была больше в почёте?
Максим Дунаевский: Основное — исполняем всё. Мы ездим по подмосковным городам. Везде большие площадки, но где-то надо сужать оркестр до камерного или бетховенского состава. Наибольшим успехом пользуется 45–50 человек — максимум для сцен в ДК.
Рашид Калимуллин: Ну да, парный состав.
Максим Дунаевский: В основном классика с солистами. Люди не могут два часа выдержать только оркестр.
Рашид Калимуллин: Но сейчас и время другое.
Максим Дунаевский: Время другое. Мелькание… Юровский хотел большой оркестр — 90 человек. Но мне кажется, это не совсем верно. Мы спорим. 14-го числа в Большом зале консерватории будет концерт с нашим оркестром. Всегда можно добавить группы. Нужен подвижный состав. Для такого писали классики — Гайдн, Моцарт, Бетховен и так далее.
О публике, Реквиеме Моцарта и неожиданных хитах
Рашид Калимуллин: Я к чему это говорю. Есть, например, люди нашей страны или другой — европейские, японские, китайские композиторы, Гонконг — как особая каста. При Гонконгском симфоническом оркестре есть менеджер-продюсер, который занимается чисто китайскими композиторами, живущими в Гонконге. Он выискивает, составляет программы, чтобы что-то исполнялось, осталось или не осталось. И этот человек — из Англии. Не китаец, а приглашённый. Может, это правильно, может, нет, но они приняли такое решение. Это нестандартный ход, чтобы привлечь внимание. Ведь говорят же: нет пророка в своём отечестве. А публика хочет получить не просто потраченное время, а что-то духовное.
Максим Дунаевский: Дай Бог, потому что и это с трудом произошло. Чтобы у людей стал хитом Реквием Моцарта — это же хит! Попробуйте поменять программу — скандал будет. Люди идут и хотят слушать то, что хотят слушать. Опускаться ниже чего-то невозможно. Но Моцарт — я не считаю, что это опускание. Играем Чайковского — огромный успех, концерты Рахманинова. И вообще Моцарт и до-моцартовская музыка, барокко, идут с огромным успехом.
Рашид Калимуллин: Язык более простой, легко воспринимается, мелодичный. Составы небольшие, и гармонический, и мелодический язык понятны. Всё ложится на слух.
О «Рок-балалайке» и спасении коллективов
Рашид Калимуллин: А вообще, что Московская областная филармония? Какие ориентиры у вас помимо этого оркестра?
Максим Дунаевский: У нас несколько коллективов. Когда я пришёл, там были одни народники. Музыкантов из одного известного коллектива — «Садко» — я пустил на театрализованные программы. Они с удовольствием это делают, потому что у них есть танцевальная группа, хороший оркестр. Музыкальный ресурс есть. Конечно, больше в русскую сторону, но детские спектакли замечательные.
А вот «Русские узоры», которым уже 50–60 лет исполнилось. Там все были на дудульках, вот эта старина вся. Сидели старые балалаечники. Популярности — ноль. Когда-то это было очень популярно. И был там знаменитый балалаечник Зозуля, народный артист. Умер давно. Министерство говорит: «Расформируйте коллектив — зачем он нужен?» А сказать коллективу: «Мы вас выгоняем» — язык не поворачивается.
И тогда я сказал нашему великолепному балалаечнику Садкову: «Слушай, пора тебе делом заняться. Стань худруком «Русских узоров». И сделай первую программу — «Рок-балалайка». Он говорит: «Что за название?» Я говорю: «В голову пришло. Сделаем кроссовер».
Оставь из коллектива столько, сколько нужно, чтобы там были домристы, балалаечники, ритм-секция, струнный квартет — именно квартет, не цикл, — духовые. Набрали вокальную группу — 10 человек, молодых современных вокалистов с педагогом-руководителем. И сделали прорывную программу. Там полно русских народных песен и других этнических. Когда-то у нас был потрясающий фестиваль этномузыки. Вот что-то подобное — кроссовер между эстрадой, роком, джазом, фолком. Пользуется огромным успехом.
О программах, перформерах и воспитании слуха
Рашид Калимуллин: А современные композиторы? Вот написал человек сочинение — может показать главному дирижёру? Или это только на фестивалях, как «Московская осень»? А рядовой концерт — открыто ли окно для новой музыки?
Максим Дунаевский: Наш оркестр участвовал в «Московской осени» [«Московская осень» — ежегодный фестиваль современной музыки — Прим.ред.]. Но это сложная вещь — работа с живыми композиторами. Человеческое ухо устроено так: не каждый идёт на новое.
Вот чтобы это было близко к тому, что они пишут. Потому что, если ты работаешь в композиторской программе, ты можешь сделать флейту громче, или тише, и у тебя нет ощущения баланса. Ты можешь сделать его сам своими руками. Но есть хороший, очень качественный перформер — где играют симфонические оркестры Лондона, Венской филармонии и так далее, но живыми, живыми сэмплами-звуками. Он точно исполняет то, что ты написал в партитуре.
У меня со студентом так было: он говорит: «А здесь не слышно. Я же хотел, чтобы здесь было». Я говорю: «Ты так написал, друг мой. Он сыграл точно то, что ты написал. В этом сила этого перформера. Исправляй».
Рашид Калимуллин: Исправляй. Правильно. Или в занятый регистр влез, или что-то не звучит. Бывает. Это как раз и есть школа — когда слышишь не то, что хотел, а то, что реально написал.
Максим Дунаевский: Абсолютно верно. Сейчас у меня студентка-китаянка, очень талантливая. Написала скрипичный концерт — уже диплом на будущий год. Я говорю: «Как же ты пишешь? Смотри, у тебя скрипка играет соло, а здесь и альты, и кларнеты — и между ними болтается сольная скрипка. Ты сделала её громче в программе? Но это ни о чём не говорит. Ты должна её освободить». Она переделала партитуру. Это очень важная вещь. Я-то всё это вижу. Но они должны это слышать. У них ещё нет этого внутреннего слуха.
Рашид Калимуллин: А вообще, как вы считаете, изначально надо получить базовое композиторское, классическое образование?
Максим Дунаевский: Вот это я и доказываю. В Невском институте, откуда я ушёл, хотя там преподают замечательные ребята — Артём Васильев, очень классный композитор, техничный, знающий всё, умеющий написать любую партитуру, Юра Потеенко. Я говорю: «Вы что делаете? Вам нужно композиторов обучать. А это потом. У них целая студия, где люди сидят за столами и изучают программы. Это вы композиторов обучаете? Композиторов обучайте, а не наоборот. Не программистов — композиции!» Где золотая середина —это очень важно.
Об энергии, публике и мудрости Шнитке
Рашид Калимуллин: Максим Исаакович, общаясь с вами, я вижу, что вы всегда в поиске — и как творческий человек, и как руководитель. Мне бы хотелось, чтобы всё у вас получалось. Чтобы Бог и ангел-хранитель были рядом и помогали делать добрые дела.
Максим Дунаевский: Пока энергия есть — будут дела. Энергия кончится — уже ничего не сделаешь. Откуда-то берётся. Волна идёт со сцены. Сложнейшее сочинение, даже современнейшее, если оно убедительно сделано, — публика принимает.
Рашид Калимуллин: Да, и качество исполнения — это самое главное. В академической музыке нет текста, который бы все объяснил, как в песне. Здесь работает только чистая музыка. И очень важно, чтобы после концерта у слушателя осталось что-то внутри. Какое-то чувство, эмоция, чтобы ему захотелось снова прийти и услышать это еще раз.
Максим Дунаевский: Я хорошо помню, как мы беседовали с Альфредом Шнитке, он делился. Как раз тогда он написал свой знаменитый «Concerto Grosso № 1» — там есть и темы из фильмов и танго. Я спросил его: «Зачем вам это танго?» А он ответил: «Я всегда против того, чтобы потакать публике. Но иногда это просто необходимо». И еще у него есть замечательная фраза: «Что ни делай, а песню не победить».
Рашид Калимуллин: У каждого своё. Но эта фраза — золотая.
Композиторы Рашид Калимуллин и Максим Дунаевский. Июнь 2026
Рашид Калимуллин: Желаю вам энергии, сил, крепкого здоровья. У вас был недавно юбилей — 80 лет, сейчас вы ещё один шаг сделали. Но, глядя на вас, я бы не сказал, что вы в таком почтенном возрасте. Вы полны энергии и сил. И я желаю, чтобы эта энергия никогда не иссякала. Чтобы вы продолжали писать, руководить, преподавать и вдохновлять своим примером. Потому что такие люди, как вы, — это не просто композиторы. Это маяки, по которым ориентируется целое поколение.
Максим Дунаевский: Благодарю вас, Рашид, за эти слова. Спасибо за этот разговор. Знаете, такие встречи и такие беседы тоже дают энергию. Будем стараться. Пока есть силы и желание — будем работать.
Два голоса — одна любовь к музыке
Этот разговор двух ярких представителя российской музыкальной культуры — Максима Дунаевского и Рашида Калимуллина выходит далеко за рамки личных воспоминаний. Их диалог о верности профессии, где музыка — не карьера или способ самоутверждения, а пример служения и подлинная преданность искусству.
Такие музыканты остаются маяками для новых поколений.
Благодарим Максима Исааковича Дунаевского за искренность и щедрость души. Желаем неиссякаемой творческой энергии, новых премьер и благодарной публики!
Беседу вёл, как всегда, ваш Рашид Калимуллин. До новых встреч в мире музыки!
Запись опубликована в рамках цикла «Диалоги музыкантов»
Электронное издание «Музыка России»
