29 июня 2025 года свое 85-летие встретил выдающийся композитор современности, музыкальный деятель, руководитель фестивалей «Артёмов – Фестиваль премьер» (1994, Москва) и «Артёмов-фестиваль» (1997, Амстердам), член импровизационного ансамбля «Астрея», автор проектов русской музыки Вячеслав Петрович Артёмов. В его творческом наследии — крупные симфонические циклы, пишущиеся десятилетиями, выдающиеся хоровые сочинения, но особенно он известен своим «Реквиемом» (1984-1988) и двумя циклами симфоний.
Вячеслав Артёмов предпочитает не называть свою музыку неопределенным словом «современная». Он использует особый термин для обозначения ее включенности в Традицию – musica perennis, «вечная музыка», существующая чуть более 400 лет и имеющая своим предметом «остроту переживаний человека, самую потаенную глубину его существования» для достижения сверхреального бытия. Как говорит Артемов, «музыка — это единственный истинный путь познания смысла существования».
Сегодня композитор закрытую жизнь, занимается только своим творчеством, и предпочитает общаться только с самым узким кругом своих близких коллег. Однако к своему 85-летию Вячеслав Петрович согласился пообщаться о своей жизни и мнении об окружавших его людях с членами Гильдии молодых музыкантов «МолОт» из Санкт-Петербурга. По словам композитора, состоявшееся общение стало его первым подробным опытом общения с молодыми представителями ленинградской школы.
На диалог с Вячеславом Артёмовым (ВА) и его женой, поэтессой Валерией Любецкой (ВЛ) вышла делегация композиторов — председатель гильдии «МолОт» Ярослав Судзиловский (ЯС), редактор издательства «Композитор ● Санкт-Петербург» Дмитрий Никитин (ДН) и редактор газеты «Музыка России» Константин Степанов (КС).
Вячеслав Артёмов c женой Валерией Любецкой. 2018 год
Константин Степанов: Итак, чем же Вячеслав Петрович Артёмов занимается в настоящее время, в канун своего 85-летия?
Вячеслав Артёмов: Живу частной жизнью. Пишу музыку. Сейчас я занимаюсь продолжением своих многолетних симфонических циклов: «Симфония пути» из четырёх симфоний и «Звезда исхода» из трёх симфоний. В цикле «Звезда исхода» уже написаны: Симфония In Memoriam для солирующей скрипки с оркестром, симфония In Spe с солирующими скрипкой и виолончелью, а теперь — симфония с хором In Gloriam, в которой хоровые эпизоды чередуются с оркестровыми. 14 эпизодов уже готово, осталось ещё 5. И мне кристально ясно, что там будет, но надо проработать все детали, чем я и пытаюсь заниматься, хотя мне стало физически труднее работать.
Вячеслав Артёмов и Тихон Хренников за кулисами конкурса имени Чайковского. Московская консерватория, 31 мая 2002 года
ТХ: «И всё же ваши ничем не отличаются от наших».
Вячеслав Петрович о Хренникове
Ярослав Судзиловский: Мы бы попросили Вас вновь рассказать о событиях в Союзе композиторов с 1979 года [VI съезда СК СССР], о том, что происходило лично с вами. Что же такого сказал и сделал Тихон Николаевич Хренников? Все любители музыки знают о «хренниковской семерке» — и не знают о ней ничего.
ВА: Пожалуй, я не смогу вам рассказать о самой «нашей» семерке подробнее, чем я прочитал о ней в интернете — но о своей личной участи поведать смогу. Дело, кажется, началось 29 числа (ноября — К.С.), у нас был концерт ударного ансамбля в Гнесинской академии, мы присутствовали там — группа заинтересованных композиторов. И вот первое его отделение проходит благополучно, а в перерыве приходят наши коллеги, прямо из Кремлевского дворца, где в это время проходил VI съезд Союза композиторов. К нам пришли и [Альфред] Шнитке, и [Гия] Канчели, и ещё какие-то люди с ними — и они стали рассказывать, что у них там обсуждалось на съезде после их собственного концерта. От них мы и узнали, что мы якобы попали в опалу и немилость.
Но очень скоро оказалось, что наши сочинения теперь не доходят до исполнителей и их никто не берется издавать — мы словно в черный список попали. Я в те времена еще редактором в издательстве подвязался и спросил у заведующего, почему мои уже одобренные сочинения не издаются. А он мне отвечает: «Слава, ну ты же понимаешь, мы уже не можем печатать тебя, тут такое обстоятельство!»
А я ничего не понимаю, что именно за обстоятельство? И несколько месяцев с моей музыкой ничего не происходило: то, что было предназначено для скорого исполнения и издания — легло в стол.
Подождав несколько месяцев, я в первый раз в жизни пошел на прием к Тихону Николаевичу и спросил у него: «Существует мнение в обществе, что вследствие Вашего выступления на съезде у меня остановилась вся композиторская деятельность». Он мне отвечал: “Вячеслав Петрович, это безобразие! Я не мог такого приказывать — но я разберусь, я передам!” На том наше общение и кончилось.
Прошло несколько лет — ничего тогда тоже не изменилось. И, кажется, как раз через девять лет, году в восемьдесят восьмом, снова раздался звонок. Голос по ту сторону трубки говорит: “Это Тиша… (он тут же поправился) — Тихон Николаевич”. Он много что рассказывал, даже нас хвалил местами; всего я сейчас уже не перескажу — но навсегда запомнил его слова: «И все-таки ваши композиторы (семёрка имеется в виду) вовсе ничем не отличаются от наших (секретарей Союза)». Я тогда не стал спорить, отнесся несколько скептически и отделался какими-то фразами. И, к слову, снова ничего после звонка не изменилось. Уже в девяностые я поразмыслил над его тезисом, про “его” и “моих” композиторов: казалось бы, каким образом и почему мы одинаковые? Впрочем, мне теперь представляется, что Хренников действительно был в чем-то прав.
Но вернемся к истории — к тому времени как раз приспело исполнение “Реквиема”. И тогда Тихон Николаевич снова позвонил и попросил: “Мне бы билетик…” Он был членом идеологической комиссии ЦК, весьма ответственным персонажем; он мог всё — и все равно хотел оказать мне такой знак внимания. Я постарался это устроить: а устроилось так, что он случайно оказался на месте рядом с Николаем Николаевичем Сидельниковым, моим учителем. Они друг друга не очень любили — так весь концерт и смотрели в разные стороны.
Премьерное исполнение «Реквиема» Вячеслава Артёмова. Концертный зал Чайковского, 25 ноября 1988 года
ТХ: «У него — великий мелодический дар, как у Шуберта». Премьера «Реквиема».
Тихон Николаевич об Артёмове
Константин Степанов: Вы о той самой премьере «Реквиема» в зале Чайковского? Расскажите подробнее, что тогда там происходило, как отреагировала публика?
Вячеслав Артёмов: Там, конечно, всякие были истории — например, концертный зал не хотел писать на афише посвящение «Мученикам многострадальной России», и все же потом, после недолгой возни, они его написали. Перед самим исполнением — когда я уже был в зале — мне сказали, что прибыла делегация от новообразованного общества «Мемориал» [организация признана в РФ иноагентом]. Они организованно прошли колонной по улице Горького к залу ко мне на премьеру — а у них билетов, конечно же, никаких не было. Я пришел к директору, говорю, вот у нас группа граждан-сидельцев, надо бы их принять. Он тогда залез под стол и оттуда произнес: “Я не знаю ничего, делайте как знаете!”
Ну я и пришел к людям обратно и провел их через артистический ход. Кажется, и сейчас там остался тайный проход — рядом с гардеробом у служебного входа, такая маленькая дверка к залу. И вот они вошли в переполненный зал — и все молодые люди, как по команде, встали и уважительно уступили им места. Тогда еще откуда-то сверху раздался голос Лианы Исакадзе: “А автор-то без места!” — и нам с Любецкой тоже уступили.
Когда отыграли «Реквием» — «Мемориал» [признан в РФ иноагентом] остался очень тронут: уже пожившие, немолодые, отсидевшие по двадцать лет, они трепетно слушали музыку, в слезах обсуждали между собой премьеру и вообще не хотели расходиться. После исполнения я вышел на сцену. Единственным, кто подошел ко мне после исполнения, был Хренников, как это ни парадоксально. Он тогда по-доброму поздравил меня с премьерой.
А потом Тихон Николаевич снова позвонил — и снова стал рассказывать мне, как он помог Союзу в советской действительности. И Хренников мне тогда сказал: “Я ничего плохого композиторам не сделал. В союзе писателей членов сажали, а у нас никого не посадили” (и это правда, на моей памяти только одного сибирского композитора поместили в тюрьму). Снова были и разговоры о том, какая сякая «наша» компания. Впрочем, надо сказать, Денисов сам скоро стал секретарем московского союза, и Шнитке оказался у должности.
Николай Сидельников, Тихон Хренников и Вячеслав Артёмов (слева направо) перед премьерой «Реквиема». КЗЧ, 25 ноября 1988 года
Ярослав Судзиловский: Вячеслав Петрович, отойдя от истории с VI съездом и семеркой, что вы можете сказать о Хренникове как о композиторе и человеке?
ВА: Тихон Хренников — это настоящий Песенник. Но не Композитор, я считаю. У него хорошие песни от природы, а в серьезной музыке ему мало что удалось сделать, хотя он честно старался — написал три симфонии, балеты.
Дело в том, что интересы у Песенников и Композиторов-симфонистов разные; они должны входить в разные организации, а не в один Союз, как у нас. Скажем, в Америке мы имеем множество союзов композиторов (их разные люди организовывали, и Варез был одним из них), но у них есть и отдельный Союз песенников, они там «сонграйтерами» называются. Хренников вполне мог бы и должен был руководить таким Союзом песенников в России.
Дмитрий Никитин: В интернете каждая вторая статья о Вас вспоминает эпизод, следующий за исполнением Реквиема: Хренников, в традициях партийных чиновников, отменяет свое постановление и ставит Ваше сочинение выше образцов Моцарта и Верди. Что это за жест был с его стороны?
Валерия Любецкая: Если быть точнее, Тихон Николаевич тогда сказал:
«Благодаря Артёмову мы не только достигли в этом жанре европейского уровня, но и превзошли его наивысшие достижения — «Реквиемы» Моцарта и Верди».
Конечно, это совершенно вызывающее высказывание, учитывая, что это был 1988 год, эпоха Советского Союза. Только представьте: триста человек осаждают автора, чтобы выразить свою благодарность и высказать мнение — и вдруг Хренников пробрался и один сказал действительно звучащие, разумные и сверхъестественные мысли об этом сочинении. Его никто не побуждал, он сам прорвался и захотел дать прямо корреспондентам свою историческую оценку. И это был действительно уникальный случай, когда при большевизме оплакали все муки России — все равно что XX съезд партии, только в культуре. И эти старики-сидельцы, конечно, оценили сочинение по достоинству. Но главное — они пришли вспомнить былое, показать, что они не забыты, что они воспеты, что это – мученики многострадальной России.
А что касается Хренникова — он был милый человек, он хорошо поступил. Это не значит, что он нам помогал или что-то делал, но он был искренне восхищен музыкой Вячеслава Петровича, признал его гений. Наше мнение относительно Тихона Николаевича таково: он занимал неприятную должность, но был хорошим человеком. Никого из композиторов действительно не посадили и не пытали — а ведь в те времена вокруг один человек грыз другого. У Хренникова еще была умная жена, которая себя никак на публике не проявляла. И вот это — ее достижение, что он никого не ранил и не посадил. И перед Артёмовым он признавал силу композиторов «семёрки».
Вячеслав Петрович всегда занимался культурой и в русле культуры. На Брукнере кончился высокий дух, и теперь он в России ожил именно в Артёмове. Все великие композиторы были великими душами, такие как Брукнер, Бетховен, Шуман, потому их музыка и великая. И Хренников ко мне подошел после премьеры и сказал:
«Пожалуйста, храните Артёмова! У него — редчайший мелодический дар. Как у Шуберта…»
Вячеслав Артёмов. Requiem: XVI. In Paradisum. Дирижер: Дмитрий Китаенко
София Губайдулина, Виктор Суслин и Вячеслав Артёмов. 1980-е
«Игра в ансамбле похожа на игру в футбол»: о композиторах «семерки» и «Астрее»
Ярослав Судзиловский: Нам хотелось бы знать, что у Вас происходило собственно с композиторами «семерки», как Вас называли. Можете ли Вы что-то рассказать о Софье Асгатовне Губайдулиной, покинувшей нас в этом году?
Константин Степанов: Вместе с этим я бы спросил про Ваш импровизационный ансамбль «Астрея», о прошедших концертах, возможно, о коллекции инструментов.
Вячеслав Артёмов: Соня была, безусловно, талантливым человеком, она постоянно изобретала. Я помню ее прекрасным человеком. И играть нам втроем с Витей Суслиным было очень удобно — пожалуй, только с ними из нашей группы я больше всего и общался, потом был Денисов. Я бы сказал, игра в ансамбле «Астрея» была похожа на игру в футбол — мы отдавали мяч, а потом ждали, когда нам его подадут обратно, чем-то ответят. Каждому нужно было самому искать интересные звуки — и с не меньшим интересом отвечать на находки других.
Нам было весело, кроме нашего последнего выступления — тогда я совершил серьезную ошибку.
ЯС: Что же могло тогда произойти?
ВА: Это был один из концертов в Доме художников, на Гоголевском бульваре. Была очень милая обстановка, я перед концертом раздал публике маленькие колокольчики и сказал, чтобы в одной пьесе по моему знаку они дружно зазвенели вместе с нами. Потом они, кстати, так их и не вернули, и как рассказывали потом другие люди, с тех пор часто по бульварному кольцу разливался звон тех самых колокольчиков.
Но главной в этот вечер, ставшим для меня последним, стала допущенная мной ошибка: я отдал Софье Асгатовне зурну. Мы перед концертами всегда старались предварительно знакомиться с инструментами, с их звуковым арсеналом; на репетициях мы не занимались взаимным звуковым обогащением, а упражнялись сами по себе, практически изучали возможности наших инструментов, смотрели, насколько они были нам податливы и что мы могли из них получить. А в тот раз Софья Асгатовна вышла с зурной без подготовки, сразу на торжественный концерт перед художественной требовательной аудиторией. Вспомнив свое частичное происхождение, она схватила её обеими руками, зажала зубами — и стала дуть.
Вам нужно иметь в виду: зурна – очень опасный ревущий инструмент; у нее, как и у гобоя, двойная трость, которую нужно готовить и замачивать. Конечно же, она ничего этого не сделала — и внезапно стала дуть во время нашей игры. Я полностью отключился от исполнения, посмотрел на публику — она, похоже, тоже отключилась. А Софья Асгатовна увлеклась и забыла про всё на свете, выясняя с зурной свои тайные отношения. И после этого я перестал участвовать в этих концертах, хотя мне намекали, что меня ждут и было бы хорошо вернуться.
И Софья Асгатовна мне за это отплатила: когда Фонд культуры выдвинул “Реквием” на Ленинскую премию, она участвовала в избирательной комиссии. Увидев мою партитуру, она сказала: “Ну Артёмов ещё молодой (а мне было уже 48 лет), он ещё получит эту премию”. Как будто конкурс был не на произведения, а на возраст (смеется). Тогда премию, получил, кажется…
Валерия Любецкая: Премию получил тогда Моисей Вайнберг. Соня, конечно, тогда значительно продвинулась по социальной лестнице, оказалась в жюри Ленинской премии — и, к сожалению, помешала получить ее Артёмову, хотя всей комиссии были предоставлены виниловые пластинки с прекрасной записью «Реквиема».
КС: И как же шло Ваше взаимодействие с Софьей Асгатовной после той премии, поддерживали ли Вы связь?
ВА: Нет, мы после того выступления не встречались. И Витя, и Соня позднее уехали в Германию. Однажды мне позвонил Валя Золотарев, сказал, что они приезжают в Москву из-за границы на свой концерт — но к тем годам у меня уже не было настроения что-либо слушать. Играть с ребятами, принимать и отдавать звуки — это одно дело, а просто слушать музыку — уже совсем другое.
КС: Вячеслав Петрович, до встречи Вы упомянули, что практически совсем не знаете петербургских авторов. Неужели и с Александром Кнайфелем Вам не доводилось общаться?
Дмитрий Никитин: Да, нам казалось, что вас с Кнайфелем связывает не только семерка — как будто и его устремления художественные должны быть близки Вашим, разве это не так?
ВА: Нет, его я совсем не знал. Мы, так называемая «хренниковская семерка», никогда друг с другом не связывали свои творческие устремления. То, что мы втроем играли в «Астрее» — это совсем другое дело и не имеет отношения к этой компании. Повторюсь, непосредственно о семерке я знаю только из интернета, и всё, что я могу рассказать — это мои личные впечатления, воспоминания о концерте Пекарского, рассказы Шнитке и Канчели — и больше ничего. Кто-то сочинил эту историю про семерку, быть может, музыковеды.
ЯС: Может, [Дмитрий] Смирнов сочинил?
ВА: А может, и Смирнов. Он всегда интересовался исторической канвой, а меня это трогало мало.
Вячеслав Артёмов с Виктором Екимовским, Еленой Фирсовой, Софией Губайдулиной и Владиславом Шутем. 1980 год
«Я думаю о старых композиторах»: о Союзе композиторов СССР
Константин Степанов: Возвращаясь к разговору о Союзе композиторов — что Вы могли бы рассказать о нем тогда и сейчас?
Вячеслав Артёмов: О нынешнем союзе я знаю очень мало, а про старый могу сказать так: в самом начале пути он был своеобразной условностью. Когда его организовывали — туда попали все, кто умел писать какие-то ноты. Так там и оказались вместе и композиторы, и песенники, и «музыкоделы», как говорят в Америке, music makers.
Много тогда в Союзе вместе с композиторами было летчиков и отставных полковников всяческих родов. Особенно они часто присутствовали в выборных и перевыборных комиссиях, там их никто побороть не мог. Однажды я попал в такую комиссию по подсчету голосов, рядом со мной сидел из этих полковников. Тогда в бюллетенях была кандидатура Эдисона Денисова — и он со всех бюллетеней ставил в общий счет минусы, даже с положительных. Я ему говорю: “Вы, наверное, ошиблись, в бюллетенях часто голос отдан за Денисова!” “Нет, что вы, все верно!”, — отвечали мне. Такие явные подтасовки бывали при «летчиках».
Ярослав Судзиловский: А что о Вас самом думали в старом Союзе коллеги по цеху?
ВА: Я помню такой эпизод: мы с коллегами сидим в студии, в аппаратной, там пишутся другие музыканты. И тут сидевшая рядом редактор Минна Яковлевна Бланк мне ни с того ни с сего говорит:
«А у Вас хорошо идут дела». С чего это вдруг?
«Откуда вы это знаете?» — удивился я.
«А у Вас столько врагов появилось!» (смеется) Это был надежный показатель успеха.
Ярослав Судзиловский: Что Вы думаете о нынешних молодых композиторах России?
ВА: Я думаю о старых композиторах. Не из России: о Варезе, Берио.
ЯС: Может, Вы всё же знаете молодых авторов?
ВА: Нет, ничего не могу сказать. Музыка нынешних молодых авторов в моей голове надолго не задерживается.
Однако о прежней культуре еще вот что могу рассказать: как-то мне пришлось общаться с министром культуры, Демичевым, это было в 80-е годы. По первой профессии он был машиностроителем. Мне пришлось как-то прийти к нему на прием, как раз по поводу игнорирования со стороны тогдашней комиссии. А он в тот момент читал речь о защите мира — тогда все о ней говорили, потому что это была самая актуальная тема. И потом он внезапно спросил меня: «А кто сейчас самый важный композитор, самый интересный?» Я тогда подумал: кого же может знать машиностроитель… И я на всякий случай сказал: «Бетховен». Надо сказать, я сам отношусь к нему с пиететом, нахожу у него много ценного даже сейчас. А министр поморщился и сказал: «Нет, не Бетховен: у нас самые важные — это дядя и племянник Чайковские». Вы представляете себе, тогда 80-е годы, о племяннике Чайковском никто не широко не слышал — а он уже знал! Уже была такая установка.
Вячеслав Артёмов на сцене Концертного зала Чайковского после премьеры симфонии In Spe. 26 февраля 2018 года
«Искусство — это маленькая хитрость»: о мировоззрении и зрителе
Константин Степанов: Вы в своих статьях часто описывали, кто из композиторов, по вашему представлению о musica perennis («вечной музыке»), смог приблизиться к пенетрате (ее свойству проникновения во внутренний мир слушателя). Удалось ли кому-то ещё приблизиться к ней за прошедшие годы?
Вячеслав Артёмов: Нет, этого не произошло, конечно. Последними для меня остаются Александр Скрябин и Сергей Прокофьев. Хотя, может, я просто не знаю о таком авторе — лично для меня сейчас Ярослав Сергеевич [Судзиловский] является самыми интересным персонажем.
Ярослав Судзиловский: Что вы! Я вам признателен за такую оценку!
Дмитрий Никитин: Если позволите — я не вполне понимаю, как Скрябин с его, казалось бы, антихристианским мировоззрением близок к Вам. Все-таки у Вас связь с Богом, Божеством — одна из основ Вашего творчества.
ВА: Скрябин все-таки не был антихристианским, он — художник в целом. Он подчинен художественному идеалу и каким-то образом его выражает. Словами он мог говорить что угодно — важно, что он утверждал музыкой. Когда я говорю о композиторе, я имею в виду его материал, физический, нотный, с которым он работает.
ДН: А можно ли сказать, что вся музыка, которую Вы пишете — духовная музыка?
ВА: Не могу сказать про себя такие слова. Это лучше Вам сказать и оценить.
ДН: Например, Галина Уствольская четко обозначила, что её музыка духовная, но не религиозная, что является парадоксом и отсекает трактовку религии как связь с Богом.
ВА: Слова — они всегда ложные, каждый под словом понимает свое. Один думает, что речь сугубо о религиозном – а второй при этом имеет в виду, что оно не христианское. Для меня же имеет значение Духовное, в чем есть Великий Дух — а это необязательно религия. Вот у древних иудеев был Дух, о котором они писали книги; мы считаем их религиозными, и они абсолютно и объективно духоподъемные. Помните: слово — ложь, но в нем намек.
ЯС: Вячеслав Петрович, такой вопрос: каков Ваш взгляд на искусство и как его развивать дальше? Хотя бы небольшой совет молодым авторам?
ВА: Они сами это сделают. Они не по инструкции должны дело делать, а по своей душе.
ЯС: Тогда можете ли Вы сказать, что такое искусство?
ВА: Хитрость. Это маленькая хитрость, призванная обманывать и говорить о себе: «вот это — духовное». Раньше, скажем, одни сочинения назывались «духовными кантатами», а другие были светскими. Почему же? — потому что первые имеют религиозный текст, а вторые — нет. И более никаких тайн.
Это всё — игры; истинное искусство же находится и отражается в материале. Это искренность, которую композитор оставил на бумаге и спрятал за словом. Вы слушаете Скрябина — и не задаетесь вопросами, что здесь за Дух и какой такт у него стал духовным, а просто воспаряете с его музыкой, наполненной разворотом Духа и призывающей к этому полету. Потому Скрябин — абсолютно духовный композитор.
ЯС: А Прокофьев? Можно ли у него подвести что-то под понятие «духовного»?
ВА: У Прокофьева тоже наверняка было кое-что, но мы не можем показать пальцем, где конкретно. «Духовное» в музыке на конкретных примерах можно только детям проиллюстрировать. Вот с действием, жестом — пожалуйста: для примера, по сюжету Стенька Разин бросает персидскую княжну в набежавшую волну. И в музыке — действительно: «Пу-бум!» — он ее бросил. Но с духовным ведь так не получится. Прокофьев не оставил нам ни иллюстраций, ни инструкций. Но Дух у него все-таки есть: даже в Седьмой симфонии — есть эта широта, этот особый разворот Духа.
Вячеслав Артёмов. Романтическое каприччо (для валторны, фортепиано и струнного квартета)
ДН: Мы условились, что искусство – это игра, но где же его границы? Например, музыкой широкие массы называют «звучащее нечто».
ВА: По-моему, никто не называет — да и не следует нам мыслить, как массы. Вот если придет Вася-пьяница, промычит на гармошке протяжную и скажет: «Вот моя музыка, она духовная и превыше всего» — будет ли это так? Надо же об объективных ценностях говорить.
КС: Я тогда добавлю: согласно Вашим статьям, «музыка – это концентрация человеческого духа и, как таковая, воплощение Святого Духа. Таким образом, музыка – величайшая ценность в иерархии ценностей».
ВА: Да, пожалуй, так оно и есть.
ДН: У вас есть сверхзадача в музыке? Может быть, это проповедь от лица человечества или обращение к слушателю? Не беспокоит ли Вас несоответствие масштаба и глубины того духовного напряжения ваших партитур с неотрефлексированностью и неподготовленностью слушателя?
ВА: Нет, я никогда не обращаюсь к слушателю, но пишу для Господа. Если тот же условный Вася подойдет и скажет: «Я был на вашем концерте, мне ничего не понравилось», — это останется только его мнением, музыка не для него одного писалась. Надо исходить только из идеального — идеальной музыки, примеров. А все пошлое следует отметать и никогда не упоминать. Ординарное, обычное — это тоже пошлое.
Ни один художник не создает искусство для некоего народа — он выражает свои идеи, свои стремления. Если Вы — создатель, то ни народ, ни учителя вам не нужны. Надо жить своей идеей, обязательно своей — как Ярослав Сергеевич. Он даже свой язык придумал. А там какие красивые страницы партитур! У меня в комоде есть, красные, синие — красивые страницы. Вот с ним надо говорить, его надо на чистую воду выводить, он на передовой линии; я же как классик, как они говорят. Musica perennis — это классика, здесь нет ничего авангардного.
ДН: Вас называют романтиком авангарда как раз.
ВА: Да, пусть называют, как угодно.
КС: В своих статьях Вы сами себя называете себя так, в плане своей причастности к «психологической эпохе», как у Яворского.
ВА: Да, я себя так аттестую для того, чтобы дать пищу читателю. В моем представлении человек, даже если он музыковед и имеет пустую голову, заведомо не располагает какой-либо информацией. И в нее нужно что-то поместить, чтобы у него появилась отправная точка для рассуждений — иначе ему придется черпать свои познания в другом, менее достоверном месте.
КС: В этой связи — Вы пишете, что используете разные формы, гармонии, разнообразные средства выразительности. А после «Симфонии элегий» Вы пытались обращаться к другим темам и аффектам, кроме попытки воспроизведения связи с Богом и, соответственно, аффекта благоговейного состояния, или все Ваше дальнейшее творчество построено на соответствующей цели?
ВА: Я бы так громко не говорил. «Симфония элегий» только этому посвящена, а другие произведения, соответственно, посвящены другому. У меня ко всем ним есть эпиграфы, а имеют ли они отношение к музыке — это хитрый вопрос, даже я не знаю до конца. Я вот так свое сочинение назвал и определил, у меня это так связалось. Но музыка же не может словами быть выражена.
ЯС: Вячеслав Петрович, а есть ли у Вас есть хоть один любимый музыковед?
ВА: Был, Михаил Евгеньевич Тараканов. Но и он музыки не знал. Скажем, у меня есть «Романтическое каприччио», оно ему попалось на глаза, он стал его слушать и сказал: «О, да, это же Сибелиус!» Впрочем, там действительно были цитаты из Сибелиуса, очень завуалированные. Но музыковедам это прощается — они могут и не должны этого знать заранее. А других музыковедов я не знаю.
Рабочее место Вячеслава Артёмова. Москва, 2025
Диалог Вячеслава Артёмова и петербургских композиторов (слева в кадре – Дмитрий Никитин). Москва, 2025
В данной публикации представлена первая часть интервью с Вячеславом Артемовым; вторая половина разговора будет опубликована позднее.
Константин Степанов
Фотографии предоставлены Романом Груздковым и Константином Степановым
