Шесть бисов, стоячие овации, полные филармонические солдауты: пианист и и лауреат премии «ТОП 50. Самые знаменитые люди Петербурга»-2026 в номинации «Музыка» Илья Папоян за несколько лет вырос из вундеркинда (первый сольник — в 13, флеш-рояль из призов на главных международных конкурсах — от Чайковского до Ференца Листа) в гранда.
Наблюдаем перемену участи в режиме реального времени: теперь Папоян — фронтмен российской академической среды. Он открывает сезоны в Петербургской Филармонии, собирает полные залы (от «Зарядья» до Мариинского), выступает с Гергиевым и без конца гастролирует. Илья — виртуоз (официально главный интерпретатор Рахманинова своей эпохи) с повадками рок-звезды (закрывает крышку рояля как будто это финал HBO-драмы!). И это комбо: Папоян — феноменальный тип академического музыканта, который одинаково убедителен и для филармонических снобов (любимый ученик Сандлера!), и для тиктокеров.
Яна Милорадовская с восторгом выяснила: на самом деле Папоянов несколько — тут все строго по Юнгу. У нас в наличии: 25-летний юноша, рассекающий волны Финского залива на гидроцикле и пустоши намыва на самокате. А также: 67-летний старец (сикс-севен!), способный разглядеть красоту в прикрытых понтах и радость в неполучении удовольствия. И — чистый дуэнде в облике типичного Водолея, разговаривающий с котами и находящийся на прямой связи с Горовицем, Рахманиновым и Бахом одновременно.
«С маэстро Гергиевым ничего не страшно»
— Вы дебютировали с сольным концертом в 13 лет. Два года назад открыли сезон в Большом зале филармонии. И вот из молодого и блестящего музыканта становитесь заслуженным грандом больших сцен: стоячие овации, шесть бисов. Теперь с вас больше спрос?
— Этого спроса не должно и не может быть. Мы обсуждаем неосязаемое: музыка — это не спорт, а концерт — не про счет, сколько ты забил.
— Кажется, что пианист Папоян играет повсюду, от Мариинского театра и Московской консерватории до зала «Зарядье» и гастролей по всей России. Вы случайно не перебарщиваете — с таким количеством концертов?
— Кто-то скажет — мазохизм. Но только не я. Тут у меня все работает наоборот (не так, как в теории) — чем больше концертов, тем мне проще. Даже 30 концертов в месяц — меня бы не измучили. Да, сейчас я учу больше музыкального текста, чем когда-либо, но мне нравится. Правда, бывает, график сбивается и приходится учить по ночам. Но на игру это, к счастью, не влияет. А вот переживаний добавляет. Тут злюсь только на себя — сам виноват, надо было лучше рассчитать время.
— Где ваш предел, вы уже выяснили?
— Я думаю, предела нет. Ну, или правильнее сказать, мой предел — в физическом пределе.
— Представьте ситуацию: Валерий Абисалович Гергиев предлагает вам через два дня выйти с ним на сцену с незнакомой для вас программой и без репетиций. Рискнете?
— С маэстро Гергиевым — ничего не страшно. Недавно мы вместе выступали, и я позволил себе сказать Валерию Абисаловичу, — абсолютно искренне! — что от него идет особая энергия: такая, что, играя с ним, ты выдаешь лучшую версию себя. Как-то Валерий Абисалович к этому располагает. Вот просто своим присутствием. И в этом он уникален — я таких людей больше не встречал.
— А в какие моменты вы чувствуете: вот прямо сейчас через вас проходит жизнь. Бывает такое?
— Только на сцене. И это прекрасно — и мучительно.
— Муки и радости, как у Микеланджело? Объясните!
— Выступление уже идет к финалу, и у тебя возникает максимально наполненное, приподнятое состояние — не знаю, как его назвать, да и не думаю, что как-то стоит его называть. Оно прекрасно. Но в этот же самый миг ты понимаешь: через пару минут концерт закончится. Ты не можешь играть вечно — сейчас ты вернешься обратно в жизнь. И это мучительно.
— Мучительно само переключение — из состояния, когда через вас проходит музыка, в состояние вне сцены?
— Даже осознание этого переключения! Возможно, в этом есть и детская эмоция: ты взял гидроцикл в аренду на два часа, и вот они подходят к концу. Обидно! Но на концерте эмоция гораздо сильнее: тут не просто обидно, тут по-настоящему НЕПРИЯТНО. Но это, наверное, не для печати.
— Это почему? В этом же и есть смысл интервью.
— Я думаю, не все поймут, что я хотел сказать. Это звучит красиво и романтично. Но на мой взгляд — даже слишком, похоже на показуху: вот я какой — на сцене живу, а от обычной жизни устал. Многие могут не поверить в подлинность чувств. Скажи кто-то моего возраста нечто подобное, и я решил бы, что это больше для красивого образа несчастного рыцаря.
— Обесцениваете?
— Это попытка честности. Когда слишком «красиво», я начинаю сомневаться.
— Я просто обожаю эти ваши моменты, когда еще минуту назад вы звучали на свои 25, но тут раз — и включаются мои любимые 67. В своей автобиографии «Воспоминания, сновидения, размышления» Карл Густав Юнг рассказывает, как в довольно раннем возрасте обнаружил внутри себя часть, значительно старше своих юношеских лет. Что скажете, сколько Папоянов скрывается внутри вас?
— Честно говоря, у меня действительно недавно появилось ощущение сходное тому, что описывает Юнг. Есть как будто как минимум два меня: один выдерживает марафоны по три концерта подряд, другой катается сутки напролет на самокате и гидроцикле, и даже не сразу вспомнит, что у него вчера был концерт. Очень уж кардинальная разница между мной тем и мной этим.
— А в чем, по-вашему, эта разница?
— Один наш с вами общий знакомый часто мне говорит: «В твоем возрасте ты просто не можешь знать то, что слышно в твоей игре». И да, я понимаю, о чем он — и понимаю, что это «знание» у меня действительно есть, непонятно откуда. При этом я осознаю, что мой интеллект не то что не догоняет это знание, он следует этому знанию. И видимо, я знаю больше, чем осознаю.
— Не укачивает от таких переключений? Как вы наладили отношения между собой тем и собой этим?
— Я учусь — и сам у себя в том числе. Самогенерация необходима для искусства: все быстро закончится, если ты остановишься, доберешься до своего потолка или что-то собьет тебя с твоего пути.
— А вы когда-нибудь видели свой потолок?
— Нет. Но я его всегда боялся. И, честно говоря, все-таки непонятно: есть ли у человека потолок? Или он просто пошел не по той дорожке?
— Столько всего происходит в вашей жизни. Как вообще у вас сейчас настроение?
— Моя жизнь благополучна. Глупо было бы прибедняться. Но вот это чувство во время концерта, что скоро выступление закончится, и сейчас я вернусь в обычную жизнь, начнется опять рутина… Не знаю, мне кажется, в 25 лет такого быть не должно. Это все, что я могу сказать.
Фото: Василий Швецов / Собака.ру
«Кажется, Рахманинов — это часть меня»
— Мы спросили профессора Сандлера, что он думает о вас как пианисте, и вот что мы услышали: «Несмотря на молодость, Илья — крупная личность в искусстве, зрелый мастер. Кроме того, Илья обладает очень сильным, по-настоящему мужским характером, и его игра при всех тонкостях есть олицетворение мужественности».
— Про мужественность впервые слышу — удивлен! Я слышал, как Александр Михайлович говорит, что я всегда играю от первого лица. Этими его словами я горжусь.
— Можете объяснить, что Александр Михайлович имеет в виду?
— Я не могу говорить сам себе комплименты. Это будет окончанием моей карьеры.
— Если есть игра с мужским характером, то есть и с женским, получается?
— Возьмем великую пианистку Марту Аргерих — для меня она красивая, эффектная, потрясающая женщина, в игре которой полыхает пламя до небес. Да, в ее игре есть женская интонация. Но такому огню, как у Аргерих, могут позавидовать все, вне зависимости от пола.
— А что говорят профессионалы, когда слышат откровенно слабую игру?
— Один уважаемый профессор, концертирующий пианист, ныне, к сожалению, уже покойный, кроме своей блестящей игры, славился еще и резкими высказываниями в адрес исполнителей. Как-то он не оценил творчество одного амбициозного пианиста и сказал так: «Ты играешь, как г… руками месишь».
— Профессура старой закалки! Эти люди умеют доходчиво объяснить любому его место в википедии. А кто по-вашему лучший пианист всех времен и народов?
— Горовиц! Он небожитель. И спросите любого понимающего музыканта, он подтвердит мои слова. Рахманинов — лучший пианист всех времен и народов, кого мы можем услышать в записи. Да, в записях его исполнений есть то, что можно назвать неточностями. Но это не имеет ни-ка-ко-го значения: все равно у Рахманинова — лучшее исполнение. Как-то мы репетировали с одним дирижером, и он спросил: «А тебе вообще нравится, как Рахманинов играет? Мне кажется, он как-то много лажает». Ну что тут скажешь? Мы все ничто по сравнению с Сергеем Васильевичем. Ни-что.
— Рахманинов — тот, кто вам наиболее близок?
Бесконечно. Мое любимое сочинение — «Симфонические танцы»: это последнее произведение композитора, и написано оно, к сожалению, только для оркестра. Рахманинов — это сама жизнь, то, что идет от сердца. Он близок мне больше, чем композитор — исполнителю. Я сонастраиваюсь с ним, и он настолько во мне откликается, что кажется: Рахманинов — часть меня. Если бы я писал музыку, я бы хотел передать нечто подобное. Но не смог бы. Гением надо быть.
— Но ведь не Рахманиновым единым?
— Бах мне близок — чрезвычайно. И с Ференцем Листом у меня тоже есть резонанс, но лишь с отдельными его сочинениями. Например, его «Соната си минор», посвященная Роберту Шуману, — как будто зрачки расширяются от такой музыки. Я как-то играл эту сонату на конкурсе в Испании, и, знаете, действительно куда-то улетел. Выхожу со сцены на свежий воздух, и вижу, извините за пафос, мираж: последние замирающие аккорды сонаты Листа улетают в небо. Туда, куда я их и запускал.
— У меня вопрос из зала еще. Когда я бываю на ваших концертах, я часто становлюсь свидетелем дуэнде — того, что испанцы, и в том числе поэт Лорка, называют сошествием духа во время танца или исполнения музыки, иррациональной силой, которая заставляет художника и зрителя переживать катарсис.
— Дуэнде! В этом и есть смысл выхода на сцену.
— Да, но нам, в зале, интересно, как дуэнде ощущается музыкантом?
— Что сказать — это большое счастье. Но любые описания — мол, я выхожу в другое пространство — будут излишне конкретными. Есть мнение, что ты должен играть сердцем — и все сложится. Но твое мастерство растет, и становится ясно: дело не в этом. У меня достаточно опыта наблюдений за своими выступлениями — как бы со стороны. И если вы спрашиваете про это пресловутое дуэнде, обычно я понимаю: было, не было или было так, как мало когда было. Дуэнде, как вы говорите, — это то, что приходит само. А значит, если оно приходит само, ты этим не особо управляешь. Ты можешь этому содействовать, это провоцировать, как-то пытаться ключи подбирать. Но если кто-то свыше лишит тебя этого, ничего ты поделать не сможешь. И, наверное, прежде имея такой потенциал обращения наверх и вдруг перестав обладать такой возможностью, ты станешь такой Малефисентой, которой крылья обрезали. Тем самым падшим ангелом.
— И что дальше?
— Честно? Я не знаю, как быть после этого.
Фото: Василий Швецов / Собака.ру
«Мне либо никак, либо довести до победного конца»
— Ваши поклонники знают: у пианиста Папояна есть фирменные концертные жесты. Например, вы показываете публике два или три пальца: это значит вы вышли на второй или третий бис. Четыре, пять, но, как правило, шесть бисов, да? Было?
— Было.
— А еще все обожают, как в финале концерта, с последней нотой, ваша рука взмывает над клавишами, выше головы — и на какой-то момент, прежде чем опуститься, замирает в воздухе.
— Это естественное движение — искусственно, для пущего эффекта, я бы так сделать не смог, даже если бы захотел. У меня этот жест в детстве появился — когда я только начинал играть. И мне еще тогда говорили: «Видно, что у тебя этот жест не наработан!»
— Ну и все в курсе: если Папоян закрыл крышку рояля, то всё, седьмого биса не будет.
— А вот крышка — это фишка Горовица. Все думают, что моя, потому что сейчас так никто больше не делает. Но нет, это великий пианист Владимир Самойлович Горовиц.
— Пишут, Горовиц панически боялся сцены. Рахманинов недолюбливал контакт с публикой. Бах же, напротив, любил выступать, и делал это то в лютеранских соборах, то в княжеских дворцах, то в городской кофейне Циммермана. А вам где нравится выступать?
— Мне кажется, лучшие мои выступления проходят в камерных залах. Первым формат Klavierabend ввел Ференц Лист — сольный концерт пианиста для широкой аудитории впервые прозвучал в 1839 году во дворце князя Голицына в Риме. И конечно, я играю на больших площадках, важных для карьеры.
— Но был ведь и формат Шопена, современника Листа: салонный, камерный концерт подразумевал сбор в узком кругу.
— Мне это близко! Недавно я исполнял клавирные концерты Баха на рояле XIX века Erard в московской «Галерее НИКО». Там не было пафоса — пафоса знаменитого зала, пафоса сольного концерта. Мне очень понравилось. Представьте: оркестр «Академия русской музыки» играл на жильных струнах. А жилы постоянно ползут из строя, так что после каждого концерта музыкантам необходимо было перенастраиваться по несколько минут. Сначала я напрягся, но почувствовал одобрительную реакцию публики — а в «Галерею НИКО» приходят те, кто знает, куда они идут, — и расслабился. Пока жилы настраивались, люди разговаривали, и даже во весь голос. А когда мы были готовы играть — наступала идеальная тишина.
— Музыкант вообще получает удовольствие на сцене?
— Еще в детстве я сделал вот какое открытие: если я эмоционально люблю некое произведение, например, трагичное, и у меня даже слеза наворачивается, когда я его играю, то те, кто его слушают, не почувствуют вообще ничего. Ты думаешь: ну я же максимально все передал, я даже прослезился! Но — не работает. Почему? Возможно, потому что ты слишком увлекся самим собой — и наслаждался собой же. И вкладывал — в себя. Вместо того, чтобы отдавать слушателям. Нужно просто это любить, этим жить, но — не получать удовольствие.
— Не получать удовольствие? Или наслаждаться процессом, но не собой?
— Я даже на гидроцикле получаю удовольствие не от езды, а от того, как я, извиняюсь, круто умею ездить. У меня натура такая, я такой — в любом деле. И если представить, что у меня что-то там, допустим, не получилось, мне это не даст покоя. Я не буду ни есть, ни спать, но вскоре я буду делать это так четко, что все скажут: а так можно вообще? И вот так у меня во всем. Мне либо никак, либо довести до победного конца. И да, я понимаю, что у этой медали две стороны. Но это вот моя особенность.
— Мстислав Ростропович говорил: «Музыка — это исцеление. Это моя стихия». А для вас, получается, исцеляющая стихия — это вдобавок к концертам Рахманинова самокат и гидроцикл?
— Да, это мой способ отдыха, перезагрузка. А намыв с видом на Вантовый мост и побережье Финского залива, где проходила наша съемка для ТОП50 Собака.ru этого года, — мои заветные места.
— Удается перезагрузиться?
— Как-то стоял на берегу Финского залива. Было зябко, и я смотрел за горизонт. Густо пахло водорослями. В этот момент я почувствовал, что моя душа начала дышать. Как будто до этого она затекла, а тут — раздышалась.
Фото: Василий Швецов / Собака.ру
«Водолей не спорит, он знает, что прав? Верно»
— У пианиста Папояна неистовый фандом. Мягкие игрушки вам уже поклонницы дарили?
— Дарили пару раз.
— Удивлена. Если увидите огромного плюшевого медведя, который идет к вам по проходу Большого зала филармонии, заберете?
— Заберу. Я как-то пошутил, что цветы — завянут (хотя я очень люблю цветы, их аромат дома), а вот сладости — хороший подарок. С тех пор у меня дома после каждого концерта – хоть кондитерскую лавку открывай. Приятно!
— На форумах классической музыки я увидела, как ваши поклонники обсуждают ваш астрологический профиль. И спорят, точно ли вы классический Водолей. Раз уж они сами заговорили о классике, думаю, не было еще ни одного интервью с классическим музыкантом, в котором бы обсуждался его гороскоп. Давайте устроим шоу «Натальная карта» у нас дома.
— Яна, только потому, что Собака.ru сделала со мной первое большое интервью.
— Итак, подтвердите или опровергните: Водолей не опаздывает. Водолей живет в другом времени.
— Я опаздываю.
— Сейчас точно будет про вас. Водолей не спорит. Водолей уже знает, что прав.
— Верно.
— Водолей не игнорирует сообщения. Водолей прочитал, подумал, забыл, вспомнил через неделю, ответил «Ха- ха» на вопрос «Ты где?». Было?
— Было. И часто, к сожалению.
— Вот еще: Водолей не ходит на вечеринки. Ходит, но разговаривает с котом хозяев. Кот интереснее.
— Ну, это я в детстве, сто процентов. Внешне все поменялось — я вполне могу поддерживать коммуникацию, общаться. Но внутри все то же самое.
— Водолей не ведет соцсети.
— Свои страницы я веду сам. Группы — нет.
— Водолей не влюбляется, Водолей заинтересовывается. На время, пока не заинтересовался чем-то другим или кем-то, или идеей, или опытом.
— Не знаю. Отчасти да. Это слишком тонко.
— То есть мы можем все-таки сказать, что Водолей влюбляется, да?
— Можем. К сожалению, да.
— Это как это — к сожалению?
— Я увлекаюсь — и это сильно мешает. Цветаева очень точно описала это состояние как какую-то стихию: plus fort que моі. Гениально. Я недавно прочел у нее эти слова, и был поражен: насколько же это применимо ко мне! Стихия сносит все: и в том числе влияет на дело, которым я занят. Все мои чувства, мысли отдаются влюбленности, распыляются и уводят от дела.
— И что, в вашей жизни еще не было любви?
— Влюбленность, увлечение — сильное, слабое, бешеное — все было. А любовь? Мы с вами обсуждали: я либо полностью равнодушен, либо отдаюсь чувству полностью. И да, было как-то, что я действительно отдался чувству полностью. Может, это и была любовь.
Яна Милорадовская
Собака.ру
