Интервью с известным композитором из цикла «Диалоги» — разговор, в котором встретились два музыканта. Из этой встречи родилась беседа, выходящая далеко за пределы юбилейного интервью: исповедь человека, прошедшего через смену эпох и сохранившего верность своему призванию.
Рашид Калимуллин и Александр Чайковский говорят не только о музыке — о целой жизни, о времени, которое ломало и закаляло. От детских воспоминаний к годам становления, где упорный труд и случайные повороты судьбы формируют необыкновенных людей.
Александр Чайковский родился в Москве в 1946 году. Сегодня его произведения — от симфоний и опер до камерной музыки — звучат на главных сценах страны и за её пределами. Профессор Московской консерватории, народный артист России, лауреат Государственной премии, художественный руководитель Московской филармонии, председатель Совета Союза композиторов России — за этими званиями стоит главное убеждение: профессия композитора — не ремесло, а призвание, способное менять души и людей.
Часть 1. Счастливое детство
Рашид Калимуллин: Есть разные люди, Александр Владимирович. Одни служат и работают для себя или для общества; другие — для страны, для всего мира в целом. А кто-то вроде бы и делает что-то, но не ощущает в этом того самого удовлетворения, состояния цельности. Глядя на вас, я вижу человека, который несёт свет. Вы открытый, но не до конца. Вы светлый человек, хотя понятно, что жизнь не бывает только светлой.
Александр Чайковский: Нет, жизнь такова, что если будет только свет, батарейки быстро закончатся, как мы теперь уже знаем.
Рашид Калимуллин: Вот именно! Поэтому я и спрашиваю: кто вы? Кто вы вообще? Как вы появились на белый свет? Сразу ли стали крутиться в этой жизни? Было ли у вас детство? Но хотелось бы начать не со слов: «Где родились?», а сразу — в суть.
Александр Чайковский: У меня было очень счастливое детство… лет до семи. Я, конечно, тогда не понимал, что это счастье, — мне просто очень нравилось жить. Я вообще помню себя очень рано. Помню, что отец у меня был пианистом и работал в оркестре Театра киноактера. Это был знаменитый в Москве драматический Театр киноактера, где актёры играли спектакли между съёмками. Там были Борис Андреев, Петр Алейников, Марк Бернес — все звёзды того времени. Худруком был сам Эраст Павлович Гарин. В театре был оркестр — и мой отец служил там пианистом. Это уже после войны — он прошёл всю армию и руки у него уже были не те, чтобы быть концертирующим пианистом. Мы жили в коммуналке, в одной комнате, и у нас стоял рояль. Мне ужасно нравилось, когда отец занимался. Как он играл токкату Шумана! И первую балладу Шопена. Я помню, как вставал в кроватке, когда он играл токкату Шумана. Вот эта картинка — миг, вспышка. Мне потом говорили: «Ты не можешь этого помнить, тебе было полтора года». Но я помню это ощущение. Это было.
Потом родители уехали в ГДР — там организовали драматический театр при Группе советских войск, отца законтрактовали. Меня взяли с собой. Где-то с четырёх с половиной до шести лет я прожил в Потсдаме. Мы жили на тихой улице, недалеко от знаменитого дворца Фридриха Второго — Сан-Суси. Всё было в запустении, и мы, мальчишки, бегали по этому парку. Я прекрасно играл с немецкими детьми. Там был игрушечный магазин с железными дорогами — ничего подобного в Союзе тогда не было. Мне купили такой набор… В общем, жил я хорошо. Читать научился сначала по-немецки. У меня была книга немецких сказок, очень красивая, я её хорошо помню. Куда-то она потом потерялась. И говорил я по-немецки совершенно свободно — с детьми же быстро общаешься.
Рашид Калимуллин: Это быстро происходит, когда дети общаются между собой.
Александр Чайковский: Родители часто ездили по частям, я оставался с хозяйкой квартиры, с немкой. Мы с ней говорили только по-немецки. А потом родителям предложили остаться на третий срок. Мне уже было за шесть, пора было идти в школу. И тут они, думаю, испугались: если они останутся ещё, я вообще забуду русские слова. И меня привезли в город Муром. Там жили бабушка, дедушка и две тётки. В Муроме я прожил год. Рояля не было, хотя семья была музыкальная: тётка играла на гитаре, дядя Коля — и на гитаре, и на аккордеоне. Музыкой я не занимался, но был патефон. Я страшно любил вальс Дунаевского из фильма «Кубанские казаки», у меня была пластинка. Очень нравилось.
Родители вернулись в Москву к сентябрю пятьдесят четвёртого года. Надо было идти в школу. Я пошёл в обычную. И вот с этого момента… моя счастливая жизнь закончилась.
Рашид Калимуллин: Прямо так и закончилась? Неужели так быстро?
Александр Чайковский: Месяца через два в ЦМШ объявили дополнительный набор. Папа привёл меня туда. Я спел: «Капитан, капитан, улыбнитесь», простучал ритм. Играть я не умел, мне уже семь с половиной, а там дети вовсю играли этюды Черни. Меня взяли условно. И тут я сильно заболел ангиной, с осложнением на сердце и только с восьми лет началась настоящая учёба. Надо было много заниматься и догонять остальных. Всё время надо было догонять.
Тихон Хренников и Александр Чайковский
Часть 2. Годы становления: путь в музыку
Рашид Калимуллин: Итак, счастливое детство кончилось, и началась гонка.
Александр Чайковский: Да, надо было догонять на два года. И это уже никакого счастья не приносило. Конечно, меня заставляли заниматься, а я, естественно, не хотел. Не то чтобы я бунтовал, но меня заставляли, ругали — всё как положено. Короче, где-то через год я сыграл первый экзамен. Мне было уже девять лет, и меня с условного зачислили на официальное. Но всё равно надо было догонять. Где-то в четвёртом классе наконец я их догнал — пианистов этих. А с пятого класса почувствовал вкус: мне стало нравиться. Я сыграл «Патетическую» сонату, концерт Грига и уже сам включился в процесс.
Дальше — как обычно: очень трудные условия ЦМШ, страшная конкуренция. И вот когда я окончил шестой класс, случилось неожиданное. Мы были в гостях у папиного большого друга, выдающегося пианиста Анатолия Ведерникова. Туда тоже приехал Генрих Густавович Нейгауз. Он сказал: «Ну-ка, сыграй мне что-нибудь». А было лето, я только что сдал экзамен, был в форме. Я сыграл, и он вдруг заявляет: «Знаете, я его возьму». Вот так, с седьмого класса я оказался в классе великого Нейгауза.
Рашид Калимуллин: Невероятно, надо же, как повезло!
Александр Чайковский: Он определил меня к своему ассистенту — Льву Николаевичу Наумову. И я влетел сразу на такой уровень — мама не горюй! Первые полтора года было чудовищно трудно. Я просто не понимал задач, которые передо мной ставились. Не осознавал. Помню, сижу и думаю: пассаж-то я сыграю, но музыкальные задачи… Я даже не знал, что они существуют. В общем, было очень тяжело, вплоть до отчаяния. Но потом, знаешь, мозоли на шее появились, я втянулся. И четыре года занимался.
В сентябре шестьдесят четвёртого года Генрих Густавович умер. И, может быть, это было к моему счастью. Понимаешь, незадолго до смерти, после моего выпускного экзамена в ЦМШ, он сказал: «Готовься к конкурсу в Париж» (где он сидел в жюри и куда хотел меня повезти). Я точно знаю: если бы это случилось, я бы там обязательно получил премию. Я уже серьёзно играл. И жизнь моя, конечно, пошла бы по-другому. Никакой композиции, ничего. А так — он умер, конкурс отложили… Кто бы меня тогда пустил из одиннадцатого класса? Там сразу начали «крушить» нейгаузовских учеников: Любимова, Наседкина, даже Крайнева — всех подряд. А я спокойно закончил ЦМШ, поступил в консерваторию к Наумову. Хотя мне предлагали другие варианты, маме говорили: «Пусть Саша пойдёт к такому-то, и у него всё будет хорошо». Но я не мог предать имя Нейгауза и Наумова, которого уже полюбил. Я остался у него.
Рашид Калимуллин: А музыку когда начали писать?
Александр Чайковский: Да я и не писал совсем. Ну, пару пьес под настроение, не больше. И не думал об этом. Но был дядя Боря (композитор Борис Чайковский), замечательный, гордость нашей семьи. И вот весной, когда я опять готовился к прослушиванию на конкурс в Париж, решил: «Сунусь ещё раз». Занимался, занимался… И перед самым вторым туром переиграл правую руку. Скорее всего, переиграл. Я играл на прослушивании, но сам понимал: не в полную силу. Естественно, не прошёл. Мне завязали руку, сказали месяц мазать и не играть. И тогда я написал пять романсов на стихи Гамзатова. Почему? Наверное, свыше было. Мне уже двадцать один год, я переходил на третий курс. Поздний мальчик, да.
Рашид Калимуллин: Да, у многих так. Пётр Ильич, кстати, тоже в этом возрасте к композиции пришёл.
Александр Чайковский: Знакомая моя, приятельница Тихона Николаевича Хренникова, сказала: «Покажись Хренникову». Я пришёл к нему, сыграл романсы. Он посмотрел внимательно на меня и говорит: «А что, это интересно. Я тебя беру. Будешь у меня заниматься». И вот, на третьем курсе фортепианного факультета, я начал заниматься композицией. И опять — тяжело. Два факультета, надо было заново сдавать всю теорию, пересдавать… Я бегал как заведённый. Сейчас даже вспоминать неохота — это были чёрные два года. Никакого времени на студенток, никакой личной жизни. Личная жизнь заключалась в том, что иногда ночью в общежитии мы с моими пианистами играли в преферанс. Выписали, сидели до утра, резались в пульку. Но это раз в два месяца. А так — сплошная гонка.
Рашид Калимуллин: Обычное дело для студентов. Надо же было как-то снимать стресс.
Александр Чайковский: Нас на курсе было шесть человек: Толиб Шахиди, Дима Смирнов (царствие небесное), Володя Беляев… Сильные ребята. Они знали теорию и историю музыки гораздо лучше меня. И самое главное — мне опять надо было догонять!
А потом я написал фортепианный концерт, сыграл и через год поступил в аспирантуру. Честно говоря, я не очень хотел, но Хренников настоял. Он видел меня своим ассистентом. А я уже в это время играл как пианист, с Мишей Хомицером, замечательным виолончелистом. У нас было много концертов, я начал зарабатывать, видеть мир, ездить по стране и за границу. Жизнь пошла! Побывал в Италии два раза, в Испании, Финляндии, во всех соцстранах. Даже проездом был два раза в Париже! Какая там аспирантура? Но Тихон Николаевич пригрозил: «Ты что? Я хочу тебе класс передать, профессором будешь». Я не мог ослушаться.
Рашид Калимуллин: Он видел в Александре Чайковском человека, которому можно передать дело. Это дорогого стоит.
Александр Чайковский: В аспирантуре я написал виолончельный концерт. В семьдесят четвёртом его сыграли на смотре молодёжи в Москве и он получил большой резонанс. Меня позвали написать сначала один фильм, потом второй, третий… Я уже купил «Запорожец». Потом Покровский пригласил, я написал оперу по басням Крылова. Пошла известность. Девушек стал приглашать в рестораны спокойно. А в восемьдесят пятом меня избрали секретарём Союза композиторов СССР, я стал получать четыреста рублей в месяц.
Рашид Калимуллин: По тем временам — очень солидно.
Александр Чайковский: В двадцать семь—двадцать восемь лет я стал вполне обеспеченным человеком. Тратил на букинистику, на книги, мог себе всё позволить. Жизнь нравилась. Потом Тихон Николаевич сделал меня ассистентом, с семьдесят седьмого я начал преподавать, получал шестьдесят рублей в месяц, плюс концерты, плюс заработки. А когда стал секретарём, общий доход под тысячу рублей пошёл. Это очень большие деньги. Я даже стал думать: может, дачу купить? А потом взял и женился! Ну и пошло как у всех.
Рашид Калимуллин:
— А когда вы учились у Тихона Николаевича, как писалось? Были идеи, мысли? От чего отталкивались, к чему стремились?
Александр Чайковский:
— Ну, во-первых, я выполнял его задания. Он правильно меня вёл, очень умно. Сразу сказал: «Ты для рояля хозяин, это твоё. А ты пробуй другие инструменты, которые не знаешь». И первое, что он мне задал, сонатину для скрипки. Я писал её очень тяжело. Написал. Что-то ещё мелкое. А на первый летний экзамен он задал для меня совершенно неподъёмную вещь — струнный квартет. И вот тут я мучился… Написал, и он оказался очень большим. Одну часть, финал, помню, сыграли. Для меня это стало огромным событием. Я услышал, что у меня получилось, и — самое главное услышал, что не получилось. И благодаря этому на втором курсе я пошёл уже совсем по-другому.
Александр Чайковский и Тихон Хренников
Рашид Калимуллин: А теперь поговорим о работе: о преподавании в консерватории, о работе в московской филармонии, о руководстве консерваторией в Петербурге, о студентах и педагогике. К чему стремились тогда? О чём думало общество в восьмидесятые, когда пришёл Горбачёв, потом Ельцин и всё опять поломали? Что творилось в культуре в то время?
Александр Чайковский: Время было очень сложное. И должен сказать, что я — и, пожалуй, большинство — всё-таки верили в идею какой-то справедливости. Но при этом понимали, что руководители страны ведут нас куда-то не туда. Особенно при Хрущёве, когда он своими идиотскими — по-другому не могу сказать — приказами разорил сельское хозяйство. Над ним смеялись везде, над этим «кукурузником». Он приказывал сеять кукурузу — и наши областные начальники сеяли её в Красноярском крае, не имея ни опыта, ни знаний.
Рашид Калимуллин: Я помню, будучи маленьким, мы с мамой ходили в хлебный магазин, и давали по буханке хлеба на человека. Подушно. Да, время было не простое.
Александр Чайковский: А в Муроме вообще бывало, что хлеба не было. Совсем. И масла не было. Это страшно раздражало. Но при этом, понимаешь, раздражение было, а идея веры в хорошее всё равно была очень сильна. А когда пришёл Горбачёв, он поначалу красиво говорил. А потом началась антиалкогольная кампания — это просто всех в шок повергло. Это было общее возмущение. И поэтому, когда появился Ельцин, многие подумали: «О, вот он!» Хотя у меня сразу было подозрение, что это всё ля-ля. Мне больше нравились практики, такие как Рыжков или Бакланов, которые потом попали в ГКЧП. Они были технари, деловые люди.
А потом началось такое время, когда надо было просто выживать. Тогда ударили по творческим союзам, отменили всё финансирование — мы оказались в полной яме. Но у меня тогда были налажены связи: я много ездил, писал на заказ. Заказы были в Америке, в Германии, в Англии. Благодаря этому я выжил. Потом я женился на Миле. Она играла в оркестре Мариинки, туда пришёл Гергиев, и у них были сплошные гастроли. Пока люди ходили на улицу и продавали всё, что у них было, нас это не коснулось. Мы это время как-то пережили, к счастью, даже не заметив. Мила по пять месяцев была за границей, я преподавал в Штатах, получал заказы в Германии — и по 10, и по 20 тысяч евро.
Рашид Калимуллин: Это же огромные деньги по тем временам! Валюта была в цене.
Александр Чайковский: А мы в России получали профессорскую зарплату — долларов 20. И тут вдруг такие суммы. Потом Валерий Гергиев пригласил меня стать его советником в Мариинке — ещё сто долларов в месяц. На сто долларов уже можно было жить. Так что мы проскочили этот период. и вышли в двухтысячные.
А потом я стал ректором (c 2005 по 2008 год — годы ректорства А. Чайковского в Санкт-Петербургской государственной консерватории им. Н. А. Римского-Корсакова — прим.ред.). Это была рискованная затея, но мне стало интересно. Хренников всё время меня занимал организационной работой: то молодёжная комиссия, то член правления, то секретарь. Я приучился что-то организовывать, и мне нравилось, когда получалось. Какая-то жилка у меня была, и это приносило большое удовольствие — сделать что-то с нуля и увидеть результат.
Рашид Калимуллин: И видеть лица людей, которые тебя благодарят. Для творческого человека это очень важно, когда твоё произведение исполняют. И ты видишь и плюсы, и минусы.
Александр Чайковский: Ну конечно. Я испытывал чувство глубокого удовлетворения. И если бы не это, я бы ни в какие ректоры не пошёл. Опыт уже был. А Петербург — город особенный. И там многое удалось сделать. Почти четыре года я был ректором. Меня очень хорошо приняли петербургские композиторы: Андрей Петров, Боря Тищенко, Сергей Слонимский, Юра Фалик. Это были большие музыканты и общение с ними стало для меня огромной школой. Они много мне дали, много рассказали. Я проникся петербургской школой и очень много у них взял. Потом, спустя время, они мне говорили: «Ты знаешь, ты уже не московский композитор, ты к нам ближе». И я воспринимал это как комплимент. Значит, я стал своим.
Рашид Калимуллин: А в чём вообще отличие? Московская школа, петербургская?
Александр Чайковский: Петербургская школа более строгая, пожалуй. В ней больше классических элементов. Но эта классика должна быть подана так, что внутри неё ты должен быть более авангардным, чем в Москве. Москва она более открытая, прямая. А Петербург — там всё время должно быть двойное дно. Тройные смыслы. Может быть, что-то такое и у меня появилось. Раньше не было. Технику свою благодаря этому я расширил.
А потом я получил приглашение в Московскую филармонию. Это было ещё до ректорства. Филармония тогда находилась в очень тяжёлом положении. Потому что большинство звёзд того времени уехали или перестали работать с филармонией. Кто-то уехал за границу, а кто-то стал работать через продюсерские центры: брал в аренду зал, ставил свои цены и зарабатывал гораздо больше, чем могла дать филармония. Моей главной задачей было вернуть их обратно. К счастью, многие были моими приятелями: Валерий Гергиев, Володя Крайнев, Витя Третьяков, который тогда уже в Германии работал, Юра Башмет… Их удалось уговорить. Я объяснял, что будут эксклюзивные контракты, не хуже, чем у продюсеров, но без хлопот. Это было трудно. И надо было придумывать новые формы. Плюс в филармонии висели 200 с лишним солистов в штате.
Рашид Калимуллин: Это было советское наследие — держать в штате.
Александр Чайковский: Филармония тратила бешеные деньги на зарплаты, а выпускать этих людей на сцену было уже невозможно. Это был колоссальный балласт. Мы решили ликвидировать штат солистов, оставить только эксклюзивные договоры с теми, кто реально собирает залы. Но проблема была в том, что многие имели бессрочные договоры, заключённые ещё в советское время. Начались суды…
Александр Чайковский с супругой Милой
Часть 3. Искусство выживать, гонка за реальностью
Рашид Калимуллин: В общем, филармонию вы наладили.
Александр Чайковский: Это были трудные, кризисные годы. А дальше началось восстановление Союза композиторов. Был съезд, пришёл сначала Рашид Калимуллин, потом Алексей Рыбников, потом появились новые люди…
Рашид Калимуллин: Да, когда пришёл Калимуллин, он увидел огромные долги. Всё было в запустении, Союз просто лежал. Доверие было полностью утрачено. Как жить, какие решения принимать — это был кошмар.
Денег не было. Большую часть наших активов и помещений продали. Всё, что нарабатывалось, исчезло за несколько лет. Мне пришлось стать кризисным менеджером, надо было всё восстанавливать, особенно доверие.
Александр Чайковский: И опять всё надо было начинать с нуля. Уже который раз в жизни я попадал в ситуацию, когда всё приходится строить заново. Но, слава Богу, мы постепенно добились финансирования. Сейчас стало получше. Мы проводим довольно много мероприятий, конкурсы пошли.
Рашид Калимуллин: Народ потянулся в молодой Российский Союз композиторов. Появились «Пять вечеров», «Аванти», конкурс «Ноты и квоты», авторские концерты ветеранов, юбилеи. Мы даже в регионы субсидии даём. Пусть небольшие деньги, но там тоже началась активная жизнь. Мы это видим.
Александр Чайковский: Конечно, хочется вернуться к более мощному финансированию. Хотя бы к той схеме, которая была ещё при Сталине. Не знаю, насколько это возможно сегодня.
Рашид Калимуллин: В Союзе композиторов СССР тогда вообще коммунизм был, фактически абсолютный.
Александр Чайковский: Вот сейчас пошла речь о первом фестивале современной российской музыки. Судя по всему, начнём с Кисловодска, в конце этого года или в следующем. Я вроде бы пробил идею ежегодного фестиваля. Надеюсь, со временем сделаем его постоянным и будем расширять. Оркестр в Кисловодске неплохой. К тому же можно привлечь оркестр из Ростова, он рядом. Главное, чтобы начались исполнения крупных симфонических сочинений региональных композиторов. Тех, кто вообще не может сыграть свои вещи или сыграл один раз и забыл.
Сейчас очень интересное время. Современная музыка стала привлекать гораздо больше народу. И молодёжь разная, и авангардные ребята. Я и по филармонии это вижу: людей стало больше. Раньше была катастрофа — сидело 15–20 человек. Сейчас на сотни пошло. Если в зале на 500–600 мест на концерте современной музыки сидит 300 — это уже большой сдвиг.
Рашид Калимуллин: Каждый такой фестиваль активизирует регионы. Мы открыли зелёный свет многим, но порой смотрим — одни и те же фамилии. Может быть, они просто активнее. Но в тени остаются талантливые люди из регионов, из республик. Надо обращать на них внимание. Я недавно был в Красноярске на фестивале «Панорама музыки Сибири». Удивительно: столько талантливых ребят! В Сибири их очень много. Я просто радовался !
Александр Чайковский: «Панорама музыки Сибири» — один из новых, очень нужных региональных проектов. Там Мила Гаврилова молодец. Надо поощрять таких активных людей.
Рашид Калимуллин: Раньше такая политика и была, в каждом регионе находился человек, на которого делали ставку.
Александр Чайковский: Он найдётся, когда увидит, что это востребовано, что можно получить помощь от нас.
Рашид Калимуллин: И вот тот свет, о котором мы говорили в начале… Когда творческий человек много лет учится, получает образование, а потом уходит в никуда — это трагедия. Гораздо лучше, когда есть другие возможности. Чем мы, собственно, и занимаемся.
Александр Чайковский: Кисловодск возник почему? Потому что Кисловодская филармония — одна из трёх федеральных филармоний в России. Московская, Петербургская и Кисловодская. К тому же, там очень хороший зал. Сейчас во многих городах поставили молодых, талантливых дирижеров. Когда появится хотя бы пять-шесть активных регионов, станет легче. Москва и Питер — это Валерий Гергиев, я уверен, что он нас поддержит. В Петербурге есть руководитель отделения Антон Танонов.
Рашид Калимуллин: Антон Валерьевич — успешный руководитель. Он возобновил фестиваль «Ленинградская музыкальная весна», появился и новый проект— фестиваль «Дожди».
Александр Чайковский:
— Да, он основал «Дожди», потом восстановил «Весну». И сейчас у него прекрасная идея — сделать смотр лучших аспирантов-композиторов в Питере. Симфонический концерт для аспирантов со всей России. Это очень важно.
Часть 4. Наследие, право на душу
Рашид Калимуллин: И география хорошая! Смотришь партитуры — и не только Москва, не только Питер.
Александр Чайковский: Да, это самое главное. Наша профессия сейчас становится всё более востребованной, можно так сказать. Я уже вижу совсем молодое поколение, там по несколько человек, которые явно могут потом «раскатиться» и нас заменить.
Рашид Калимуллин: Но позволю себе провокационный вопрос. Говорят, что искусственный интеллект скоро сделает так, что востребованность композиторов сойдёт на нет?
Александр Чайковский: Никогда этого не будет. Я говорил с большими учёными. Кроме коллажей из того, что уже было, пусть даже иногда очень хороших и нужных, создать конкретно новое он не в состоянии. Может быть, через сто лет придумают что-то такое, но пока это не просматривается.
Рашид Калимуллин: Вот видите! Сам ход нашей беседы подтверждает, что музыка композитора будет звучать, пока есть те, кто готов её слушать. А если говорить о свете на карте страны — я верю, что этих точек станет больше. Новые имена, новые фестивали, новая жизнь в регионах. Мы к этому идём.
Александр Чайковский: Я по сути человек больше оптимистичный, чем пессимистичный. По моему жизненному опыту, когда ты к чему-то стремишься и бьёшь — обязательно получается. А если ты сразу находишься в позиции «нет, это невозможно», то ничего и не получится. А искусственный интеллект… Понимаешь, даже если он будет что-то сочинять, всё равно кто-то должен его контролировать.
Рашид Калимуллин: Мы привыкли к контролю. Но, как говорят, искусственный интеллект может выйти из-под контроля, сам себя перезагружать, усиливать. Однако, любой интеллект должен иметь душу. А душу имеют только живые люди.
Александр Чайковский: Да, именно.
Рашид Калимуллин: На этой оптимистической ноте давайте и закончим. Спасибо вам, Александр Владимирович! Желаем вам крепкого здоровья и творческих успехов!
Александр Чайковский: Всего доброго!
Жизнь Александра Владимировича — постоянное движение. Умение начинать с нуля и «раскатывать телегу» сделало его тем, кем он стал. Чайковский — человек-амортизатор: он гасит удары времени и переводит их в энергию созидания. Это не может сотворить никакая нейросеть — это может прожить только человек. Свет зажигается не сам собой. Его зажигают люди. Наш разговор — тому подтверждение.
Беседу вел народный артист России, композитор Рашид Калимуллин
