12 августа отмечается день рождения Сергея Слонимского, российского композитора, музыковеда, пианиста и педагога. К его 93-летию предлагаем вспомнить разговоры музыканта о собственном творчестве и как он говорил о своих сочинениях с журналистами.
Владимиру Дудину:
— Кто и за что запретил исполнять оперу «Мастер и Маргарита»?
— Ленинградский обком партии. 1-м актом оперы в 1972 году взялся дирижировать Геннадий Рождественский в Ленинградском Доме композиторов. Я собрал певцов из Мариинского театра, артистов из оркестра Мравинского, фаготист Печерский надел клетчатый пиджак, изображая Фагота. Но кто-то донес, что опера — против советской власти. На генеральную репетицию пришел скромный человек «выполнять служебный долг». Запретить не решились, но приказали никого не пускать — концерт закрытый. На входе милиция проверяла паспорта. Пытались не пустить даже Товстоногова. Люди из обкома проникли на концерт под видом хористов. Сразу после исполнения мы собрались у Рождественского, который посоветовал прийти в девять утра, чтобы сделать запись, потому что в десять начинает работать обком, откуда наверняка позвонят и запретят. И оказался прав. Ровно в десять раздался звонок из обкома: «Больше никому не показывать — наложить вето!» Я тут же переправил запись в Москву, где ее переписали мои друзья. Но она уже была под запретом.
— Какова, по-вашему, главная тема в романе Булгакова?
— Неограниченная власть — главное зло, тем более власть тирана. При этом власть Воланда оказывается добрее, чем власть Пилата: Воланд справедлив, воздает злом за зло, добром за добро.
— Если всякая власть — зло, то какой вы представляете модель государства?
— Ну что я буду дилетантски рассуждать? Лишь немногим на вершине власти, получив возможность решать судьбы людей, удается не испортиться самим. У меня есть опера об Иване Грозном: там самодержец перестает видеть людей — видит только голосующие единицы. Что касается соотношения власть — народ, то его бы надо поставить с головы на ноги: чтобы не народ думал о том, кто у него начальник, а начальники думали о том, как живет народ. Как только кто-то становится начальником, даже если это ректор или губернатор, у меня сразу спрашивают, как я отношусь? А почему я должен как-то относиться? Это ко мне должны как-то относиться.
— Сегодня Владимир Юровский продолжит традицию исполнения «Мастера и Маргариты» в Михайловском театре. Почему вы выбрали этот театр?
— Петербургский Союз композиторов послал письмо в Михайловский театр, где говорилось, что на его сцене шли мои оперы «Виринея» и «Мария Стюарт», и что было бы неплохо, если бы театр откликнулся на мой юбилей. Там заинтересовались «Мастером и Маргаритой» и обратились к Владимиру Юровскому, отец которого провел премьеру в Москве и Петербурге в 1989 году и потом в Ганновере. Юровский-младший решил, что нужно отметить 40-летие запрета оперы, исполнив, как и тогда, только 1-й акт.
Татьяне Эсауловой:
— Обращаясь к японской поэзии, древним шумерским текстам, фрагментам Ветхого Завета, насколько Вы погружаетесь в другую культуру, в ту или иную эпоху?
— Я пишу то, чем я сам захвачен. Когда мне было 25 лет, мне подарили книгу японских стихов, которые произвели на меня огромное впечатление лаконизмом и образностью. Я стал собирать японские гравюры, а потом написал вокальный цикл на стихи японских поэтов. Японский композитор Ооки, когда его послушал, сказал: «О, это чистое дыхание наших гор!» Для меня это была высшая похвала.
Общаясь с замечательным историком и переводчиком древней поэзии Игорем Михайловичем Дьяконовым, я открыл для себя переводы «Эпоса о Гильгамеше» и «Песни песней» и затем написал музыку к этим великим текстам. При этом я, конечно же, мысленно жил в шумеро-аккадском мире, путешествовал вместе с Гильгамешем и искал Бессмертие. Это вечная тема и, наверное, первое в истории произведение о трагизме небытия. Песнь песней Соломона — напротив, изумительный гимн любви. Когда я писал свою «Песнь песней» и оперу «Мастер и Маргарита», конечно, воображал Иерусалим. Когда сочинял «Песни Вольницы» на стихи древних русских песен — представлял себе старую русскую деревню.
В конце 70-х годов, мысленно живя в Шотландии, в Эдинбурге, я изучал национальную музыку и нашёл изумительные инструментальные образцы, древние песни и молитвенные песнопения. В Шотландии даже вышла моя авторская статья с этими музыкальными примерами. Разумеется, эта работа отразилась в моей опере «Мария Стюарт» — я писал о Шотландии так, как её слышу, как её чувствую. Я трудно учу иностранные языки, плохо запоминаю слова, но вот музыкальный язык той или иной страны становится мне понятен и близок, когда я слушаю его в реальном звучании.
— Чем определяется неповторимый русский колорит многих ваших сочинений?
— Я большой любитель русской старины, фольклора, знаменного распева и строчного пения. Мне кажется, что в каждой национальной культуре есть образцы, которые являются основой. Моя основа — это, конечно, Мусоргский, Глинка, Стравинский, Прокофьев, на которых я воспитан. Но, вместе с тем, в числе моих любимейших композиторов — Монтеверди, Шуман, Брамс, Малер, Шопен… Музыке изначально свойственна универсальность. И, в то же время, в каждом значительном произведении всегда есть тонкий и поэтичный национальный колорит.
— В чем видите выражение духа в сочинениях?
— Специально я над этим не задумываюсь, не встаю в позу этакого духовного композитора. Я чувствую, что у человека есть душа, чувствую ее и в себе. Мне кажется, душа проявляется ярче и сильнее всего именно в музыке. Конечно, существование души было бы невозможно, если бы не было Всевышнего. Но я это не демонстрирую и этим не спекулирую.
— Удалось ли прикоснуться к тайне «вечной жизни» в творчестве?
— В финале «Мастера и Маргариты» — Вечный Дом. Что это? Это ведь не рай. В этом романе есть загадочные вещи, до сих пор не расшифрованные. Например, почему добрый Иешуа через своего посланца Левия Матвея сообщает Воланду, что Мастер не заслужил света, а заслужил покой? Неужели Иешуа стал начальником-бюрократом, который распределяет свет и тень? Вечный дом — это состояние вечного благоденствия человека с любимой женщиной, возможность работать, творить. То есть та идеальная жизнь, которой Мастеру не хватало на Земле.
Моя тема — личность, индивидуальность. Вовлекаемая в гигантские конфликты общества, эта чистая, нравственно ценная личность гибнет, но морально побеждает. Поэтому финалы большинства моих сочинений печальны.
По материалам «Российской газеты»
