Московская консерватория 13 сентября отмечает 160-летие. И это хороший повод задуматься о том, что же делает этот вуз особенным и почему на протяжении всей своей истории — с первых лет существования и до наших дней — именно он был одной из главных кузниц талантов не только в России, но и в мире.
Последнее, кстати, не просто красивые слова. Ежегодно за рубежом составляют список лучших мировых университетов по различным направлениям, в том числе и по музыке. Московская консерватория стабильно входит в первую десятку. И даже сегодня, в непростой геополитической ситуации, никому не приходит в голову подвергать сомнению ее статус. Так в чем же секрет? Попробую поразмышлять об этом, опираясь на собственный опыт.
Я поступил в Московскую консерваторию 20 лет назад, окончил ее, потом аспирантуру в ней же, преподавал (и продолжаю), наконец, возглавил новое подразделение — Научно-творческий центр киномузыки. Поэтому мог увидеть ситуацию в вузе с разных позиций.
И вот что в консерватории чувствовалось всегда, кем бы ты ни был, — это связь времен. Когда поднимаешься по лестнице, по которой шагал Чайковский, занимаешься в классе Танеева (я уж не говорю про магию Большого зала консерватории, где, кажется, даже стены впитали вдохновение великих), то волей-неволей ставишь перед собой определенную планку. Воспринимаешь это как личную ответственность. «Здесь были они. Теперь здесь ты. Сможешь ли оказаться достойным?»
Рассуждения о преемственности — это не пустой звук. Наверное, дело даже не в лестницах и стенах как таковых. А в том, что реальный опыт, знания, дух гениев прошлого здесь передают в прямом смысле из рук в руки. От учителя к ученику. Мой научный руководитель — выдающийся историк музыки Михаил Сапонов — занимался у Шнитке и Денисова. Шнитке и Денисову помогал Шостакович. А ему — Глазунов. Глазунов же учился у Римского-Корсакова… В чем отличие такой «родословной» от той, что делают составители генеалогического древа (модное нынче развлечение)? В том, что, даже если вы прапраправнук князя или графа, едва ли это как-то влияет на вашу профессиональную жизнь. Иное дело — в музыке. Когда консерваторские пианисты говорят: «Я — «внук» Нейгауза», имея в виду, что преподаватель учился у Нейгауза, ты понимаешь, что какие-то приемы игры, советы, которые давал педагогу твоего собеседника Генрих Густавович, тот передал своему ученику.
И вот это определение «внук» на самом деле тоже не только про учебу. В консерватории принято относиться к студентам почти по-семейному. Занятия с профессором — не просто «образовательная услуга». Это передача опыта, воспитание, моральная поддержка (подрастающим талантам она бывает совсем не лишней), насыщенное общение, во многих случаях не прекращающееся даже в момент формального окончания обучения. С моим научным руководителем я продолжаю творческий диалог уже 20 лет — в переписке, по телефону, при личных встречах.
Да, в МГК по праву гордятся традициями. Бережно их сохраняют. Латинское conservatio означает как раз «сохранять». У слова «консервы» происхождение аналогичное. Но в консерватории точно не консервируют искусство. И консервативности (в плохом смысле) здесь нет. Напротив, такая концентрация талантливых людей создает живую, бурлящую идеями творческую атмосферу, где эксперименты рождаются сами собой и попадают на благодатную почву. Еще лет 20 назад к киномузыке, например, в академической среде относились с большой настороженностью. В российских консерваториях не было ни одной кафедры подобного направления. Теперь же в МГК действует Центр киномузыки, проводятся целые конференции по этой теме, появляются экспериментальные музыкальные фильмы и так далее. Функционирует Центр электроакустической музыки, где работают с новейшими синтезаторами, программируют саунд-объекты и даже конструируют роботов, участвующих в концертах. Список новаций можно продолжать.
Столь же динамичный процесс — и в преподавании. Например, лекции по истории музыки и теоретическим дисциплинам читают педагоги, сами активно занимающиеся наукой. И они сразу делятся со студентами своими открытиями, знакомят ребят с новейшими интерпретациями тех или иных художественных явлений. Никто никогда не скажет лектору: «В учебнике N написано так, значит, надо говорить, как там». Или: «Это произведение разбирайте, а это нельзя». В советское время были определенные идеологические ограничения (хотя неравнодушные педагоги их всё равно умело обходили), сегодня их нет точно. Специалист может рассчитывать на свободу и доверие со стороны руководства и коллег.
Конечно, бывают и споры, разные взгляды, подчас диаметрально противоположные мнения. Но ты всегда знаешь, что какую бы позицию ни отстаивал тот или иной музыкант, профессор, руководитель, как бы он ни относился к тебе лично, он исходит, в общем-то, из тех же принципов, что и остальные консерваторцы, и желает общему делу только блага. «Мы с тобой одной крови», как говорилось в старом мультфильме. Недаром МГК почти никогда не возглавляли люди со стороны. И почти все ее ректоры — от Николая Рубинштейна до Александра Соколова — большие музыканты, авторитет которых в профессиональной среде незыблем и достигнут отнюдь не благодаря высоким должностям. Редчайшее исключение — один пролетарский начальник, поставленный в МГК в конце 1920-х непонятно за какие заслуги и пытавшийся заставить всех изучать политэкономию вместо гармонии и полифонии. Впрочем, продержался он совсем недолго, и судьба его сложилась печально. Даже в самые драматичные времена консерватория сохраняла иммунитет к подобным явлениям. Случайные люди в ней не приживаются.
Здесь очень сильно ощущение «свой — чужой». Но чтобы стать «своим», не надо быть чьим-то родственником, выходцем из какой-то особой среды и тому подобным. Достаточно таланта и искренней преданности музыке. На фоне этого остальное отступает на второй план. В консерватории, например, совершенно не важно, как ты одеваешься, где живешь, какие у тебя политические или религиозные взгляды… Главное мерило — профессиональная состоятельность вкупе с готовностью трудиться на благо искусства. И такой концентрации подвижников, настоящих фанатов своего дела я не видел нигде. Наверное, это и есть ключевой компонент той результативности, которая была у консерватории с XIX века и остается по сей день. Хочется верить, что следующие 160 лет ее существования будут не менее славными. Все основания для этого есть.
Автор Сергей Уваров — кандидат искусствоведения, член Союза композиторов России, руководитель Научно-творческого центра киномузыки Московской консерватории, лауреат премии имени Курехина и Zverev Art Prize.
По материалам «Известий»
Заглавное фото: Денис Рылов
