Архивариус «Музыкальной академии» Валерия Величко поделилась обнаруженными воспоминаниями дирижера, музыкального руководителя Филадельфийского симфонического оркестра Юджина Орманди об общении с выдающимся русским композитором Сергеем Рахманиновым.
Между музыкантами, встретившимися в начале 1930-х годов, завязалась теплая дружба и крепкое творческое взаимопонимание; Орманди стал первым, кто исполнил его Третью симфонию и «Симфонические танцы», посвященные Филадельфийскому оркестру.
Цитаты дирижера были найдены в архивном журнале «Советская музыка» (№ 7 от 1958 года) и опубликованы в Telegram-канале издания.
«Я хорошо знал его и очень любил. Впервые я познакомился с ним в 1931 году, будучи главным дирижером симфонического оркестра в Миннеаполисе. Мне, молодому тогда музыканту, предстояла встреча с великим артистом, перед которым трепетали все дирижеры. Через две недели он должен был играть с нами свой Второй концерт, которым я никогда до этого не дирижировал.
Я написал ему и просил уделить всего лишь полчаса, чтобы вместе перелистать партитуру. Он немедленно пригласил меня, и я совершил довольно длительное путешествие из Миннеаполиса в Нью-Йорк. Жил он тогда в очень скромной квартире на Вест-Энд Авеню. Русская экономка открыла мне дверь и провела в его спальню, где рядом с простой никелированной кроватью стоял великолепный Стейнвей. Он сел за рояль и сыграл вступительные аккорды. В том месте, где должен вступить оркестр, он остановился, встал и преспокойно заявил:
«Ну — и так далее…»
И с этим я уехал домой! Из-за этого я проделал весь длинный путь из Миннеаполиса! Зато к его приезду в Миннеаполис я выучил партитуру наизусть и на репетиции ни на мгновение не спускал глаз с его рук. Мы сыграли весь Концерт без остановки. В конце каждой части он произносил лишь одно слово «спасибо», и я так и не узнал до конца, доволен он мною или нет. После репетиции инспектор оркестра услыхал, как Рахманинов говорил своей супруге, что впервые в жизни смог сыграть это произведение, не остановившись ни разу во время репетиции. Концерт прошел очень хорошо. После этого между великим музыкантом и мною возникла теплая дружба».
«Помню, когда в сезоне 1933/34 годов, еще в Миннеаполисе, Рахманинов играл с нами свою «Рапсодию на тему Паганини», мы тоже ни разу не остановились во время репетиции. В одной из вариаций пианист играет без сопровождения оркестра. Как только Рахманинов начал эту вариацию, я сразу услыхал, что играет он совсем не то, что написано в нотах. В это мгновение я проклинал свой абсолютный слух. Вариация эта короткая, но мне казалось, что она длится уже целую вечность, а потом… он обязательно убьет меня.
Наконец он поднял на меня взор и тихо сказал: «Вступайте же ради бога!» Я ввел оркестр, Рахманинов безошибочно продолжил вариацию. До конца концерта пот лил с меня градом, — я был убежден, что во всем виновен только я и что Рахманинов расправится со мною на виду у всей публики. После концерта я хотел убежать со сцены, но он спокойно встал и сказал: «Извините, пожалуйста, объясню потом». Тут я понял, что не я виноват…
Оказывается, за недели полторы до этого один его друг исполнял в Лондоне эту же «Рапсодию» и попросил автора послушать. «Я никогда не слушаю собственные произведения», продолжал Рахманинов, «но он так настаивал, что мне ничего больше не осталось, как подчиниться. Дойдя до этой вариации, мой друг сбился. Сегодня, перед той же вариацией я сказал себе: надеюсь, это не случится со мною — и тут же сбился. Спасибо, что вы спасли меня!»
«Когда Рахманинов закончил свою Третью симфонию, он пригласил меня как-то в воскресенье отобедать у него на даче. Из Филадельфии нужно ехать четыре часа поездом, чтобы добраться до Лонг Айленда, где он тогда жил. Я позавтракал чуть свет, и когда приехал к нему, снова проголодался. Его экономка встретила меня словами: «Торопитесь, пожалуйста, барин уже ждет вас в кабинете!» Увидав меня, он воскликнул: «Идите же сюда! Помогите мне со штрихами, ведь вам известно, что я неважно знаю струнные».
Я бросил взгляд на партитуру и заметил престранные штрихи. Нравятся ли они мне, — спросил он. Я ответил, что штрихи замечательные, но очень трудные для музыкантов оркестра и в свою очередь спросил: «Кто вам разметил эти штрихи?» Ответ был короток: «Фриц». (Крейслер).
Я невольно улыбнулся. «Господин Рахманинов, — сказал я, — если мои музыканты сумеют играть по этим штрихам, то выходит, что в оркестре шестьдесят семь Крейслеров». Мы оба искренно рассмеялись и до шести вечера работали без передышки».
По материалам «Музыкальной академии»
