Артем Варгафтик: «Мои дети считают, что их папа работает сказочником»

Артем Варгафтик – известный радио- и тележурналист. О музыке он говорит только правду. И к этому, в том числе, его обязывает фамилия, которая в переводе с немецкого означает «Во истину», «правдивый». В эксклюзивном интервью корреспонденту «Музыка России» Артем Варгафтик рассказал о формуле «несгораемости» партитур, о самых любопытных открытиях и о том, почему иногда нужно "включать дурака".

варгафтикСправка: Родился 2 июля 1971 года в семье химиков, дедушка занимался теплофизикой. Сам Артем с четырех лет при звуке классической музыки забирался на стул и начинал дирижировать. Позже выяснилось, что у него абсолютный слух.

Окончил музыкальное училище при Московской консерватории и Академию музыки имени Гнесиных по классу виолончели, а также аспирантуру при Московской консерватории (кафедра истории исполнительства). Еще студентом начал работать на радио «Эхо-Москвы» в качестве корреспондента, ведущего и автора музыкальных программ. Известность Артем Варгафтик получил благодаря передачам «Оркестровая яма» и «Партитуры не горят» на телеканале «Культура». Эти проекты были удостоены национальных телевизионных премий «ТЭФИ» в 2003 и 2004 годах.

В 2006 году выпустил книгу «Партитуры не горят».

В настоящее время А.Варгафтик является обозревателем «Радио России. Культура» и постоянным участником множества фестивалей и концертных программ в Москве, Санкт-Петербурге и других городах России. С 2007 году началось активное сотрудничество Артема Варгафтика с Московской филармонией. В Камерном зале филармонии стартовал его авторский проект для детей и юношества под названием «Популярная музыкальная энциклопедия».

 

- Артем Михайлович, как произошло так, что вы выбрали путь не концертирующего музыканта, а путь исследователя музыки?

- Это ложное представление о том, что я выбрал. Я очень часто благодарю Бога за то, что не стал тем самым исследователем. У меня был шанс, жизнь мне это предлагала. В свое время я отказался писать диссертацию в аспирантуре. Тогда работа, которая у меня наметилась на радио «Эхо-Москвы», была достаточно интересной и впоследствии оказалось, что это не хобби, а профессия. Я стал практически без отрыва от производства – виолончельных дел, экзаменов, халтур, случайных поездок в оркестровые гастроли, – учиться этой профессии. Оказалось, что ей можно овладеть и заниматься как настоящим серьезным делом. Поэтому профессией своей я считаю журналистику, по преимуществу – радийную. Иногда, если попросят, она сопровождается картинкой и становится телевизионной.

 

- Какой главный постулат для вас в подходе к изучению музыкального явления – будь то жизнь композитора, музыканта, либо отдельное сочинение?

- Многие близкие мне люди – домашние, друзья, знакомые, – довольно часто называют меня человеком тяжелым в общении и почти невыносимым. Это из-за того, что я очень часто задаю много лишних вопросов, переспрашиваю. Если кто-то что-то сказал, пробурчал непонятно, то я всегда прошу повторить. Они злятся, потому что можно же догадаться, понять из контекста, что они имели ввиду, ну чего он придирается? А мне трудно догадаться, потому что в неразборчивом бурчании возникает 10-15 вариантов того, что могло бы быть. Когда я начинаю смотреть какое-нибудь сочинение, получается такая же история. Музыка – это информация. То ли я "включаю дурака", но не знаю где кнопка, то ли он включается сам, и я вижу вещи, которые мне не понятны, которые не состыкуются, не связываются, хотя, якобы, должны быть ясны из контекста. Вы, к примеру, видите короткую справку об опере «Травиата»: написана тогда-то, поставлена там-то, в таком-то театре, там хлопали больше, а тут хлопали меньше. Есть несколько постулатов – включить надо не только дурака, но и зануду, а иногда надо включить и долю житейской тупости. Без объяснения того, что на живом идиоматическом итальянском языке означает «la traviata», вы дальше не продвинетесь. Без выяснения подробных обстоятельств того, на чем основана пьеса «Дама с камелиями» - вы дальше не продвинетесь. Понятно, что этот персонаж глубоко увлекся и далеко зашел в своих взаимоотношениях с дамой этой неприличной профессии. Название оперы означает не «проститутка», а ласково-сочувственное слово «бедненькая, сбившаяся с пути» и дословно означает «заблудившаяся, пошедшая не туда». И вся проблема заключается в том, чтобы ее в этом убедить, потому что поначалу она этого не понимает и не собирается понимать. Тогда выясняется, что музыка подразумевает какие-то очевидные для автора и людей середины 19 века вещи на идиоматическом уровне без слов, но непонятные для нас. Еще есть один постулат, неприятный в том смысле, что источник высказывания не пользуется уважением: «Подвергай все сомнению». Считается, что это сказал Кар Маркс. На самом деле наверняка так говорил кто-то из классических авторитетов Возрождения, а до него кто-то из античных. Для того, чтобы понять, приходится подвергнуть сомнению очевидные вещи.

 

варгафтик- А как донести материал так, чтобы увлечь? С какой стороны подступиться?

- Во-первых, в течение долгих лет я на собственном опыте убеждался в одной очень простой вещи – ни в коем случае нельзя людям товар продавать. Наши зарубежные коллеги иногда так говорят о ведущем на нашем радио, который очень энергично, красноречиво рассказывает какая это замечательная, потрясающая музыка, какие вы невероятные эмоции испытаете, если ее прослушаете. Это называется продавать товар. Но продавать нельзя. Потому что это воспринимается как попытка обмануть. Что бы ни говорил я, будет выглядеть, что я хочу вас обмануть. Нужно рассказывать именно историю, даже если она не представляет собой дословное изложение событий, связанных с жизнью. Нужно сообщать историю именно по форме и по сути, о действующих лицах и тех или иных мотивах, которые все это двигают. Если в эту простую, в принципе, сказочную форму облечь материал, то иногда получается очень понятно. Наверное поэтому мои дети считают, что их папа работает сказочником.

 

- Сколько у вас детей?

- Двое, они двойняшки, совершенно не похожи друг на друга. Им сейчас пять с половиной лет. Леня и Катя.

 

- Вы - автор уникального телевизионного проекта "Партитуры не горят". Изучив огромное количество партитур, можно ли вывести формулу ее «несгораемости»?

- Формула давно выведена – это все, что касается классических канонов – в нужное время, в нужном месте. И эта формула описывает ту случайность, которая всем этим управляет. Есть классная музыка, что может помешать ей стать великой и бессмертной? Все с ней носились, исполняли на каждом шагу. Никто из авторов, никто из людей, которые имели отношение к судьбе каждой партитуры никакой гарантии ни получить, ни дать не может. Повторюсь, всем управляет случайность. А вот то, какие бывают случайности и как они все это создают – вот в этом можно разобраться. В них, наверное, тоже есть свои закономерности. Но эти закономерности настолько далеко выходят за рамки собственно музыки и искусства в самые глубины психологии толпы, массового сознания. Изучать надо это.

 

- Какое самое любопытное открытие вы сделали в ходе ваших расследований?

- Самое любопытное на данный момент – набор фактов и проблем, которые связаны с Первым виолончельным концертов Шостаковича. В начале декабря из Лондона ко мне приедет автор исследования творчества Шостаковича  Бенджамен Джуда.  Он сам на меня вышел и предложил одну из интересных, хотя и спорных версий того, что может означать музыка. Количество случаев, когда Шостакович цитирует, прячет в музыку какой-то очевидный, но при этом не прозрачный намек на музыкальный символ, оно огромно. И это уже не говоря о тех случаях, когда он цитирует самого себя. Все, что мы с ним накопали в процессе нашей переписки, он для этого специально выучил русский, мы сделаем об этом несколько передач на радио. В финале концерта есть известный эпизод – много раз, настойчиво и в очень агрессивном контексте цитируется песня «Сулико». Главная тема этого концерта представляет собой вариант похоронного марша «Шествия на казнь» из музыки к фильму «Молодая гвардия», превращенный в шутливый марш. Бенджамен еще нашел уличные песни, которые сопровождаются в русском тексте достаточно неприличной фразой, подтекстовка которой – «Да пошел ты на фиг», мягко говоря. Это вариант, известной в музыкантской среде попевки, как «до, ре, ми, до, ре, до». Более того, там есть момент, когда поперек соло виолончелей с авторской ремаркой «feroce», т.е. «дико, грубо, злобно», духовые высоким противным задушенным унисоном 7 раз подряд играют ту  самую мелодию «Да пошел ты на фиг».

 

- Тогда уже была известна символика этой музыкальной фразы?

- Естественно! Исследователь считает, что Дмитрий Дмитриевич все это нарочно сделал. Таким образом он отреагировал на событие, которое я не считал бы решающим, – официальную отмену исторического постановления 1948 года, осуждающего формализм в советской музыке. Смысл такой – «ребята, вы 10 лет глумились и занимались этой ерундой, а теперь вы объявляете, что это было неправильным». Это одна из версий. Мы с ним будем спорить и разбираться. На самом деле сочинение гораздо многообразнее, там много неподтвержденных, недоказанных цитат, например, из цикла «Еврейские песни», которые тоже могут что-то означать. В чем мы с ним сильно не сходимся? Если это юмор, то очень специфический. Это скорее попытка избавиться от уже фантомных, но еще очень сильных страхов, и вместе со страхами удалить из жизни избыток агрессии и злобы. В концерте гораздо больше нервности, чем юмора. Есть очень таинственные вещи, которые в эту концепцию никак не укладываются. Нужно посмотреть на то, как ведет себя валторна. Все, что она делает – играет только одну единственную тему, причем в разработке первой части она ее повторяет 6 раз подряд, как бы внутри части спрятано маленькое рондо. Если проследить всю партитуру, то получается, что не виолончель, а именно валторна – голос автора, который появляется редко, но метко. И всегда напоминает о главном. Очень может быть, что к общему пониманию мы не придем.

 

варгафтик - Артем Михайлович, в поле вашего зрения сочинения композиторов-классиков, уже ушедших. А среди музыки современных композиторов есть достойные сочинения, на которых можно остановиться уже сейчас и внести их в число «несгораемых», и посвятить им ваше время?

- В число несгораемых не я вношу. Есть некоторые очевидные факты. Все авторы, которые сегодня находятся в статусе живых классиков, могли бы быть и, безусловно, заслуживают того, чтобы про их музыку делали расследования. Большая проблема заключается в том, что вы не можете рассказывать про музыку ныне живущего композитора, ничего не спрашивая у него самого. Автоматически монолог превращается в диалог, а рассказы о своей музыке, как правило, останавливаются ровно там, где я бы начал разбираться. Они говорят о том, как это получилось, как это пришло, а потом говорят: «А дальше я не знаю. Как-то оно само вот так получилось». Потому что, в действительности, сам процесс от них не зависит. И они это хорошо понимают. Мне доводилось на эти темы общаться с несколькими ныне живущими композиторами. Самое большое удовольствие я получил от общения с Софией Губайдулиной. Это был один-единственный раз в 1998 году. Знаю, как она ненавидит давать интервью, более того, какая пытка для нее – присутствие на исполнениях собственной музыки. Тогда в Авиньоне мы квартетом из четырех виолончелей играли ее сочинение «Кватернион». Мы с ней довольно плотно общались на репетициях. Однажды мы сели в студию и больше часа она рассказывала нам о своем сочинении. Иногда все, что, как мне кажется, знаю, я могу лишь облечь в форму вопросов, пусть даже они на них не ответят. Но это уже получается диалог трех субъектов, потому что кроме автора и меня присутствует музыка, в которой он в любой момент может все или хотя бы что-то изменить. Поэтому с самого начала телевизионного проекта «Партитуры не горят» точно было решено, что мы не трогаем, к нашему величайшему сожалению, ныне живущих композиторов. Единственный раз было сделано исключение, когда обсуждалась музыка Майкла Наймана из фильма «Отсчет утопленников». Обсуждалась она только потому, что Найман особым образом по правилам минимализма препарировал Концертную симфонию для скрипки и альта с оркестром Моцарта. Мы сравнивали, как реальный Моцарт отличается от того, что с ним сделал Найман. В проекте «Партитуры не горят» было еще несколько правил, которые потом вступили в противоречие с ожиданиями телезрителей и начальства. Например, было правило, что мы не показываем лица – портреты клиентов, то есть композиторов. Мы не оклеиваем все это стандартной телевизионной иконографией, для того, чтобы у зрителя немного по-другому работало воображение. Оказалось, что оклеивать нужно. Также оказалось, что ни ездить, ни пешком ходить не надо, а надо сидеть за столом, например, в библиотеке, кабинете. Потому что телезрителю некомфортно, его раздражает, если вы ходите по улицам европейского города, а он сидит дома. Каким будет проект, сейчас большой вопрос.

 

- Над какой «партитурой» вы сейчас работаете?

- Дело в том, что всегда это происходит, как говорил Веничка Ерофеев, «все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян». В течение 11 лет, сколько эти программы делались, всегда происходило таким образом – есть заказ на 4 передачи и, скорее всего, они будут последними, поэтому предлагайте ваши темы такие, чтобы в них не было ничего провокационного, чтобы не раздражать музыкальную общественность. И каждый раз их делали как последние, и всегда было непонятно, закажут еще или нет. Сейчас происходит то же самое.

 

- Артем Михайлович, чем предпочитаете заниматься в свободное время?

- Предпочитаю общаться с детьми. Общаться с ними двоими и пытаться уследить – это тоже довольно нелегкое дело, но оно замечательным образом переключает и настраивает правильно, начинаешь понимать, для чего ты занимаешься всем остальным в этой жизни. На моем месте какой-нибудь сумасшедший папаша, как меня часто называют, должен был начать сейчас читать длинный список детских выражений, но я не готов вам сейчас их приложить (смеется). Они сейчас в том возрасте, когда в чистом виде проявляется детская гениальность.

 

- Вы в них развиваете любовь к музыке?

- Мы супругой в очень больших сомнениях. Они, конечно, слушают музыку. Недавно моя дочь сказала: «Даже если очень громкая музыка, то она мне никогда не мешает засыпать». Я стараюсь, чтобы в доме звучала классическая музыка и не звучало то, что они называют помойной музыкой – это та, в которой есть громкий стук (саундбуфер, басы). Меня это раздражает страшно. Мы не уверены, что нужно предлагать им учиться музыке и делать это профессией. Неизвестно, что в ближайшие 10-15 лет ждет людей, выбравших эту профессию. Мы не знаем, но можем догадываться. И эти догадки особенной радости не доставляют.

 

- Ваша супруга тоже музыкант?

- Да, она скрипачка. Работает в оркестре и поэтому ее даже чаще не бывает дома, чем меня.

 

- Для вас существует разница: говорить о музыке с детьми или с взрослыми?

- Стараюсь, чтобы разговоры о музыке с взрослыми не требовали от взрослых больше, чем от детей. Это идеальная цель, которую я перед собой ставлю. Насколько это получается, тоже не от меня зависит, а в большей степени зависит от материала. 


Альмира Касьянова, электронная газета «Музыка России»

Теги: артем варгафтик, партитуры не горят, музыкальная журналистика,
читать комментарии (4)
Пользовательский поиск


БЛОГИ