«Ни дня без композиции». Интервью с Рашидом Калимуллиным

В этом году композитору Рашиду Калимуллину – народному артисту России и Татарстана, лауреату Государственной премии РТ имени Р. Тукая, лауреату премии имени Д.Д. Шостаковича, лауреату международных конкурсов, – исполняется 55 лет. Возглавляя Союз композиторов с 1989 года, Рашид Калимуллин является инициатором и директором проводимых в Татарстане международных фестивалей – японской и татарской музыки (1992, 1997), «Муз-транзит» (с 2003 г.), «Европа-Азия» (с 1993 г.), художественным руководителем Центра современной музыки имени С. Губайдулиной в Казани, а также заместителем председателя Союза композиторов России. Рашид Калимуллин активно пишет в жанрах симфонической, камерной, вокальной, хоровой, фортепианной и органной музыки. Его произведения исполняются как у нас в России, так и за рубежом.

Рашид Фагимович, как Вы стали композитором, где и у кого учились?

Я родился в Зеленодольске (Республика Татарстан). В моей семье не было профессиональных музыкантов, хотя музыка в доме звучала часто. В 13 лет я поступил в музыкальную школу. Когда закончилось школьное обучение, и встал вопрос, что делать дальше – сомнений не было: я захотел заниматься только музыкой. Будучи самостоятельным и независимым юношей, мне захотелось уехать подальше от родителей. Город Нижнекамск был всесоюзной комсомольской стройкой, там как раз открылось музыкальное училище, куда я и поступил. Однако весной следующего года был призван в армию в Московский военный округ, где стал играть в духовом оркестре. Здесь мое обучение продолжилось. В оркестре служили ребята с училищным и консерваторским образованием. Это были состоявшиеся музыканты, и их отношение к музыке многому меня научило. Мне все было интересно: играть на различных инструментах – кларнете, гобое, саксофоне, ударных, петь в хоре и даже руководить им. По возвращению из армии продолжились занятия в училище. Мой педагог по баяну Лариса Юрьевна как-то услышала мои импровизации и предложила их записать. Так появилось мое первое сочинение – Вариации для баяна, как мне тогда казалось, в авангардном стиле. А затем я написал Сюиту для деревянно-духовых инструментов, которую представил на училищный композиторский конкурс. Мне присудили первое место. Для меня и моего педагога это была очень важная победа, открывшая новый этап моей жизни.

После окончания училища я поступил в Казанскую консерваторию на композиторское отделение в класс профессора Б.Н. Трубина, высокопрофессионального академиста, что для меня оказалось очень полезным.

Кроме «классных» заданных сочинений я работал для себя, осваивая технические приемы авангардной музыки. И когда, уже будучи в аспирантуре, мой новый педагог, профессор А.Б. Луппов, посоветовал мне поучаствовать на Международном композиторском конкурсе в Дрездене, я откликнулся на это предложение: написал струнный квартет и послал его на конкурс.

На одном из заседаний секции Союза композиторов М.З. Яруллин сообщил приятную новость о том, что мне присудили первое место. Радости не было предела. Среди музыкантов я оказался первым в республике международным лауреатом. Обо мне заговорили, от журналистов не было отбоя, сразу открылись новые возможности. Я был приглашен на премьеру своего квартета в Дрезден. Известный в Германии Краусс-квартет с большим успехом исполнил сочинения победителей.

 

Среди татарских композиторов много бывших Ваших учеников. Какие у Вас принципы обучения композиции?

Я довольно долго заведовал кафедрой композиции в Казанской консерватории. Мне особенно приятно было работать с теми студентами, которым это интересно. К сожалению, есть такие личности, которые считают, что они гении, и совсем необязательно посещать занятия. По жизни эти «гении» уходили куда-то в неизвестность, а те ребята, которые кропотливо занимались, достигали многого. Мой главный принцип педагогики – направлять, а не диктовать. Не люблю давать готовые схемы и рецепты, ругаю тех, кто кому-то подражает. Освоение тех или иных приемов развития вне музыкальных образов не мыслю. Поэтому требовал от своих учеников такого тематизма, из которого можно «лепить» форму. Допускаю и обратное: когда из «ничто» постепенно вырастает «нéчто» при условии, что это «нéчто» будет интересным. Вообще, я приветствую свежие идеи и оригинальность их воплощения.

 

Вы уже 23 года возглавляете Союза композиторов Татарстана, организуете и проводите концерты, фестивали, конференции, несете семейные обязанности. Как Вам, Рашид Фагимович, удается все это совмещать и успевать заниматься творчеством?

Жизнь заставила с самого начала совмещать творчество с какой-либо деятельностью. Как только я получил диплом композитора, мне предложили преподавать в Консерватории. Я, конечно же, согласился. На одни только министерские закупки не очень-то развернешься, когда у тебя есть семья. А дома я писал музыку, стараясь не пропустить ни дня без композиции. Сначала было трудно, я потом привык. Подготовка к лекциям, общение со студентами, коллегами по работе, – все это оказалось для меня полезным. Я должен был быть постоянно в профессиональной форме, много читать и размышлять.

С 1989 года прибавилась служба в Союзе композиторов. Я, как руководитель, использую свое положение в плане проведения фестивалей, конференций, выездных концертов. Осенью 2011 г. у нас в Казани прошел очередной 12-ый фестиваль «Европа-Азия», а через две недели – конференция, посвященная творчеству Софьи Губайдулиной. После этого был приготовлен и осуществлен еще ряд мероприятий. Я благодарен своим трем секретарям: А. Касьяновой, Э. Галимовой и Л. Орловой – без их помощи уже не обойтись. Что еще могу сказать? Работы много, но она мне в радость от сознания того, что я полезен обществу.

Но в первую очередь я, конечно, – композитор. Без сочинения музыки себя не мыслю. В свободное время я могу «зарываться» на даче и погружаться целиком в творчество, – это для меня самые счастливые часы.

 

Из каких источников Вы черпаете вдохновение?

Я оптимист. Меня вдохновляет все то, что несет в себе гармонию. Это может быть теплое общение с родными и друзьями, беседы с интересными людьми, яркие впечатления от посещения концертов и театральных постановок, от прочитанных книг, от поездок на зарубежные конкурсы и фестивали, от путешествий по экзотическим странам. Иной раз хочется побыть наедине с собой на лоне природы. Красота родного края больше всего располагает к созерцанию и творчеству.

 

«Утро в Стамбуле» и «Видения Пальмиры» написаны Вами под впечатлением Ваших путешествий?

У этих двух сочинений, а также у Сонаты-фантазии для органа необычная история их создания. Их объединяет то, что они написаны в Баден-Бадене, куда я поехал на стажировку. Это был 1993 год. Жил я при музее Брамса, расположенном недалеко от женского монастыря. Тогда я получил заказ на создание произведения для ансамбля из Байрейта. В моем распоряжении был рояль самого Брамса! Как тут не вдохновиться? Однако каждые 15 минут из монастыря доносился колокольный звон, и это очень мешало работе. Я не мог сосредоточиться. В один из дней мне позвонили из Хайдельберга с предложением написать сочинение для органа. Я не мог отказаться, но колокола продолжали звонить. И вдруг в этом звоне я услышал мелодию, которая легла в основу органного сочинения. Буквально за несколько дней была создана Соната-фантазия для органа. Затем я попробовал вернуться к музыкальной идее, которая у меня возникла еще до получения заказа из Байрейта. Под звон колоколов вдруг представил сияние мечетей Стамбула ранним утром на восходе солнца. Это было некое озарение. Я сел за инструмент, начал импровизировать и не заметил, как фантазия для фортепиано «Утро в Стамбуле» была написана. После чего мне представились видения Пальмиры – одного из чудес света, находящегося в Сирии. Эти картины я видел во время своих путешествий, а здесь, в Баден-Бадене они вернулись. Тогда я понял, каким будет сочинение для Байрейта. Через Запад, который меня «отпустил», почти мистическим образом я пришел к Востоку. Забыв трудности в начале работы, я написал «Видение Пальмиры» для флейты, фортепиано и ударных.

Осмысливая все это, я начал понимать насколько культуры Запада и Востока взаимосвязаны. Как человек, впитавший традиции и особенности этих двух культур, я одинаково близок к ним обеим. Возможно, это подтолкнуло меня к мысли о создании музыкального фестиваля «Европа-Азия».

 

И так – всегда? Музыка возникает неожиданно, как озарение – подарок с небес, который остается только записать?

 Конечно не всегда и каждый раз по-разному. Вообще, творческий процесс не поддается анализу и он, к сожалению, неуправляем. Бывает, вдруг в голове возникает какой-то мотив, фраза или определенный ритм. Тогда я начинаю думать, как это можно развивать, на что «потянет»: на небольшую пьесу или крупное сочинение? Если первоначальный импульс многообещающий и энергоемкий, то он время от времени возвращается, и даже – ночью, пока не обретет более четкие очертания. Тогда я понимаю, что нашел музыкальный материал и начинаю писать.

Бывает и так, когда я сел и сразу написал. Это относится к миниатюрам и прикладной музыке.

Работая над большим полотном, стараюсь не торопиться. Я сначала должен внутренне созреть к его созданию. В процессе работы драматургический план сочинения корректируется и обогащается за счет детализации самой партитуры.

Я люблю свои будущие творения, иначе бы столько о них не думал. Так что, появлению на свет очередного концерта или симфонии предшествует огромный труд, требующий эмоционального и умственного напряжения.

 

У Вас, Рашид Фагимович, яркая, образная музыка, которую, несмотря на использование самых современных технических приемов, легко слушать. Скажите, Вы испытываете муки творчества в процессе оформления на бумаге своих музыкальных идей?

 Могу сказать, что муки творчества меня терзали в молодые годы. Они являлись следствием недостатка опыта. С годами накапливались профессиональные навыки. Писать музыку стало гораздо легче.

 

После завершения работы над новым произведением Вы всегда довольны результатом?

 Отнюдь не всегда. Нередко после написания сочинения, даже после его премьеры, я что-то переделываю, дополняю, прорабатываю детали. Может пройти год, а потом – два, после чего меня вдруг осеняет, я вношу последние изменения и, наконец, успокаиваюсь.

 

Можно ли «вырастить» протяженное сочинение из начальных 2-3 нот?

Конечно можно. Я, еще будучи аспирантом Казанской консерватории, занимаясь в классе Анатолия Борисовича Луппова, научился выстраивать большие композиции из 2-3-звучных попевок. У меня есть несколько опусов, в которых большая секунда выступает сначала в роли зачина, а потом берет на себя функцию центрального элемента – своеобразного интонационного бумеранга. Первоначальная интонация дает не только множество тематических побегов, но и соединяет разделы формы в единое целое.

 

Как Вы относитесь к минимализму?

Мне нравится минималистическая техника письма. Она располагает небольшим, но весьма действенным набором приемов: повторы, репетитивность, наращивание мотивов, система паттернов (интонационных «ядр»), наслоение и убавление звуков по вертикали. Удивительно, что талантливым композиторам этих музыкальных средств оказывается достаточно для создания протяженных, живописных, медитативных и, даже – космогонических полотен. В частности, обожаю музыку Стива Райха.

У меня есть фортепианная пьеса «Подражание ситару», написанная под впечатлением от поездки в Индию. В этом сочинении неторопливое развертывание квази-индийских интонаций как-бы имитирует импровизацию на определенно настроенных струнах.

Думаю, что минимализм можно обогащать приемами из других техник композиции, как это успешно делает американец Джон Адамс, обладающий собственным ярким музыкальным стилем.

 

Проявляете ли Вы интерес к этнике, а если – да, то как он отражается в Вашем творчестве?

Татарский фольклор, можно сказать, у меня «в крови». Дело в том, что в детстве я часто и подолгу находился у бабушки в деревне, где я буквально насыщался народной музыкой. Моя бабушка была в этом отношении уникальна. Она помнила громадное количество древних напевов. И если для некоторых композиторов, выросших в мегаполисах, этника – это следование моде, то для меня народное означает нечто родное, присущее народу.

Я питаю пристрастие далеко не ко всем жанрам татарской народной музыки, а только к тем, которые представляют для меня интерес с точки зрения ритма, метра и интонационности. Это – древние протяжные песни с их «широким дыханием» и непериодичной метроической структурой, баиты – орнаментально-прихотливые коранические песнопения и мунаджаты – изощренные по ритму инструментальные импровизации. Фольклорность в моей музыке проявляется опосредованно. Иногда использую прием цитирования, если этого требует музыкальная драматургия сочинения.

 

Как Вы считаете, додекафонный метод композиции актуален в наше время? У Вас есть музыка, написанная в серийной технике?

Если для композиторов нововенской школы одной лишь додекафонии было достаточно для передачи деструкции личности и окружающего мира, то для нас, современников, эта тематика уже отошла на задний план. Хочется выразить нечто большее, выйти за пределы своего личного «я», отобразить хотя-бы часть космоса и поэкспериментировать с музыкальным временем. Сейчас можно использовать для написания произведения самые необычные комбинации различных техник композиции, – были бы свежие идеи и мастерство.

Додекафонией я увлекался в студенческие годы. Через некоторое время понял, что она должна помогать творческому процессу, а не тормозить его. Считаю своей удачей Концерт для фортепиано с оркестром. В его второй части двенадцатитоновая серия служит своеобразным стержнем, на который как бы нанизывается различный музыкальный материал.

 

В каком направлении может развиваться современная академическая музыка?

Думаю, путей предостаточно. Предполагаю один из них. Не отказываясь от технических наработок стилистических направлений ХХ века, обогатить музыкальную фактуру монодиями. В отличие от мелодий, структура монодий заключается в метроритмической свободе и мотивной вариантности, имеющей фольклорную природу. Благодаря выразительной интонационности монодий станет возможным выстраивать протяженные композиции, вплоть до сонат и симфоний, которые наполнятся новым образным содержанием. А главное – современная музыка станет понятна более широкому кругу слушателей и, наконец, преодолеется разрыв между публикой и композиторским творчеством.

 

Как известно, успех музыки о многом зависит от ее исполнения. С какими музыкантами и творческими коллективами Вы сотрудничаете?

На моей родине, в Казани, у меня сложились дружеские отношения с целым рядом исполнителей. Это – Государственный квартет Республики Татарстан под руководством Шамился Монасыпова, Казанский государственный камерный оркестр “La Primavera” под  руководством Рустема Абязова. Если говорить в масштабах России, то назову Российский Национальный Оркестр под управлением Михаила Плетнева, Академический симфонический оркестр Санкт-Петербургской Филармонии им.Д.Д.Шостаковича под управлением Александра Дмитриева.

Многие из моих сочинений последних лет написаны по заказу известных музыкантов: пианиста К. Виринга (Голландия), флейтистки К. Левайн (США), саксофониста П.-С. Меже (Франция), пианиста и композитора Р. Поллока, ансамбля «Сигнус», струнного квартета “Lumina” и кларнетиста Ф. Башора, перкуссиониста П. Джарвиса (США), ансамбля “Vox” (Швеция).

В настоящее время эти сочинения живут самостоятельной жизнью. Они исполняются в самых разных концертных программах, как в России, так и за рубежом. Настоящим сюрпризом для меня стало известие о том, что моя Вторая соната для фортепиано в исполнении японской пианистки Каяко Мацунаго была удостоена первой премии «Вена-Модерн-Мастер» (1994). В том же году вышел альбом с одноименным названием.

Зарубежные поездки участились после того, как в 1999 году Союза композиторов РТ стал региональным членом Международной организации современной музыки (ISCM). Мой Четвертый квартет был отобран международным жюри для исполнения в одном из концертов фестиваля «Дни мировой музыки» в Люксембурге (2000). Исполнил его хорошо известный в Европе «Ардитти квартет» из Лондона.

 

Какие у Вас были самые значительные выступления за последние 7 лет?

В 2005 году впервые состоялись авторские концерты в Москве и Казани. В мой юбилейный год (в честь 50-летия) в Москве с успехом прошло выступление Российского Национального оркестра под управлением М. Плетнева, посвященное целиком моему творчеству. В том же году в Казани на фестивале «Европа-Азия», имевшем особую программу – «Рашид Калимуллин и его друзья», – прозвучали мои симфонические и камерные сочинения. В одном из концертов, в котором принимал участие ансамбль музыкантов из г. Фрайбурга, я сам играл на саксофоне, ударных, разновысотных свирелях и импровизировал на диджериду – древнем австралийском духовом инструменте, напоминающем по звучанию фагот. В прошлом году в Иерусалиме были исполнены мои Симфонические фрески и Концерт для виолончели с оркестром (дирижер – Б. Юсупов, виолончель – А. Кагановский, Швейцария), а на Королевском фестивале в Стокгольме – Концерт для кларнета с оркестром (Э. Хэске – Германия), Концерт для гитары с оркестром (С. Альберц – Венесуэла) и «Звуки леса» Лейпцигским симфоническим оркестром (дирижер А. Берин).

 

Спасибо за беседу. Хочу пожелать Вам, Рашид Фагимович, дальнейших успехов в делах, а главное – новых ярких произведений.

 

Автор интервью – композитор Лилия Родионова

Теги: калимуллин рашид фагимович, композитор калимуллин,
читать комментарии (0)
Пользовательский поиск


БЛОГИ